Страница 108 из 109
— Потому что дом должен помнить, что мягкость — это тоже порядок.
Девочка задумалась.
Потом записала это в свою тетрадь.
Наверняка с ошибкой.
Но с пониманием.
Дневник матери прежней Изабо стал частью дома.
Не выставленной напоказ реликвией.
Не святыней под стеклом.
Живой книгой.
Иногда Изабо читала из него ученицам. Не самые личные страницы, конечно. Те, где говорилось о доме, о страхе, о том, что девочек слишком часто учат быть удобными, а не живыми.
Люсьенна однажды спросила:
— Она правда так писала? Про удобных?
— Да.
— Значит, она была умная.
— Очень.
— Жаль, что умерла.
Изабо закрыла дневник.
— Да.
— Но если бы не умерла, может, вы бы не стали такой.
Тишина.
Девочка тут же испугалась.
— Простите. Я не так...
— Нет, — сказала Изабо. — Ты сказала страшно. Но, возможно, не глупо.
Некоторые истины не утешали.
Но давали опору.
Дом Лавальеров перестал быть только наследством.
Он стал делом.
Постоялым домом.
Школой.
Мастерскими.
Садом.
Конюшней.
Кухней, где Марта всё ещё командовала так, будто весь мир был неправильно поставленной кастрюлей.
Гостями, которые возвращались.
Учениками, которые уходили — и писали потом письма.
Первое такое письмо пришло от Мари через два года.
Она ушла работать помощницей кухарки в дом мадам Дюбуа, потому что «там подушки капризные, а люди едят хорошо». Написала, что ей платят честно, что она умеет считать закупки, что яблоки у них хуже, и что она ни разу ничего не украла.
Марта прочла письмо трижды.
Потом сказала:
— Я и не сомневалась.
Изабо посмотрела на неё.
— Марта.
— Что?
— Вы плачете.
— Лук резала.
— Здесь нет лука.
— Значит, память о нём сильная.
Этьен через три года стал старшим помощником Пьера в саду и уже сам учил новых мальчиков не ломать саженцы. Делал это грубо, но результативно. Однажды Изабо услышала, как он говорит новому ученику:
— Дерево не виновато, что ты злой. Копай аккуратно.
Она потом долго смеялась в кабинете.
Габриэль спросил:
— Что?
— Система работает.
— Почему вы смеётесь так, будто она вас оскорбила?
— Потому что работает моими же фразами, но грубее.
— Значит, прижилась.
Софи стала главной в бельевой после Мадлен.
Тихая девочка, которая когда-то боялась каждого громкого голоса, теперь могла одним взглядом заставить взрослую прачку перестелить кровать. Мадлен смотрела на неё с гордостью, как на лучшую простыню в доме: ровную, крепкую, без складок.
Жанно...
Жанно остался Жанно.
Это было и угрозой, и утешением.
Он стал отличным мастером по мелкому ремонту, вывескам, замкам и всем вещам, которые в приличных домах ломаются тихо, а в поместье Лавальер сразу получают комментарий. Зубастое яблоко постепенно превратилось в маленький знак качества: его выжигали на деревянных коробках с сушёными яблоками, на кожаных бирках для дорожных сумок, на маленьких дощечках у ученических мастерских.
Изабо сопротивлялась до последнего.
Потом увидела, как один путешественник в городе спрашивает:
— Это от Лавальеров? С яблоком?
И сдалась.
— Но если ты сделаешь зубы у свадебного сундука, — сказала она Жанно, — я отдам тебя Нанон на воспитание.
Жанно побледнел.
— Я не настолько храбрый.
Селеста стала не просто инвестором.
Она стала подругой.
Они обе долго делали вид, что это слово слишком мягкое, сентиментальное и вообще подходит людям, которые пишут стихи на плохой бумаге. Но когда Селеста однажды заболела и Изабо лично приехала к ней в город, привезла Марту с куриным бульоном, Нанон с лекарствами и Люсьенну с книгой отчётов, чтобы «вы не умерли от скуки раньше простуды», спорить стало невозможно.
Селеста лежала в постели, бледная, злая и прекрасная как умирающая герцогиня из пьесы, которую плохо поставили.
— Вы захватили мой дом, — сказала она хрипло.
— Да.
— Без приглашения.
— У вас жар. Ваши приглашения временно недействительны.
— Это насилие над аристократией.
— Это суп.
Марта поставила миску.
— Ешьте.
Селеста посмотрела на Нанон.
— Вы это допустите?
Нанон спокойно ответила:
— Я это организовала.
Селеста закрыла глаза.
— Предательницы. Все.
Изабо села рядом.
— Подруги.
Селеста открыла один глаз.
— Не злоупотребляйте моментом моей слабости.
— Уже.
— Ненавижу вас.
— Знаю.
— Останьтесь до вечера.
— Разумеется.
И всё.
Слово больше не требовало обсуждения.
Оно просто осталось.
Как хорошая мебель.
Как честный договор.
Как чашка, которую ставят перед тобой без просьбы.
Через пять лет после открытия постоялый дом Лавальер получил первое официальное упоминание в дорожном справочнике округа.
«Чистый дом с хорошей кухней, надёжной конюшней, обученными служащими и необычной системой учеников. Рекомендуется для семей, торговцев и путешественников, ценящих порядок».
Селеста была возмущена.
— «Порядок»? И всё? Где упоминание вашей страшной личности? Где каша? Где яблоко? Где тот факт, что я вложила деньги не зря?
Изабо прочла заметку ещё раз.
— Мне нравится.
— Она скучная.
— Скучное доверие — мечта любого гостиничного бизнеса.
— Вы иногда говорите так, будто управляете не домом, а армией простыней.
— Армия простыней побеждает чаще, чем кажется.
Габриэль, сидевший у окна с письмом, поднял глаза.
— Я подтверждаю.
— Вы в этом доме всё подтверждаете, — сказала Селеста. — Это подозрительно супружеское поведение.
— Я выбираю битвы.
— И часто проигрываете?
Изабо ответила вместо него:
— Достаточно, чтобы брак был крепким.
Габриэль улыбнулся.
Их брак оказался не спокойным.
Слава Богу.
Спокойствие подошло бы им так же плохо, как розовые панталоны прежней Изабо.
Они спорили.
О деньгах.
О рисках.
О том, сколько учеников можно принять одновременно.
О том, нужно ли расширять восточное крыло.
О том, почему Габриэль снова уехал на два дня по делу и вернулся с синяком, который «сам пришёл».