Страница 106 из 109
— Потому что жалоба должна быть возможна без наказания. Иначе это не право, а декорация.
Габриэль сел напротив.
— Вы хотите построить не только гостиницу.
— Нет.
Она провела пальцем по строкам.
— Я хочу, чтобы здесь люди не зависели от моей доброты. Доброта устаёт. Умирает. Меняет настроение. Система должна работать даже тогда, когда хозяйка злая, занята, больна или спорит с мужем.
— Уже планируете спорить?
— Габриэль, я выхожу за вас замуж, а не ухожу в монастырь смирения.
— Слава Богу.
Она подняла глаза.
Он улыбался.
Тепло.
Слишком тепло.
Так, что перо в её руке вдруг стало лишним предметом.
— Не смотрите так, — сказала она.
— Как?
— Как мужчина, который решил, что правила могут подождать.
— Могут?
Она посмотрела на листы.
На свечи.
На его руки.
На закрытую дверь кабинета.
— Десять минут.
Он встал.
— Пятнадцать.
— Двенадцать.
— Четырнадцать.
— Вы торгуетесь со специалистом по гостиничной загрузке. Осторожнее.
— Тогда двадцать.
— Почему больше?
— Потому что вы отвлеклись.
Она рассмеялась.
И правила жалоб пришлось дописывать утром.
Свадьба состоялась весной.
Не пышная.
Изабо категорически отказалась от «светского события», «исторического момента», «достойного представления рода» и особенно от предложения Селесты пригласить тех людей, которые когда-то шептались о её стародевичьей судьбе.
— Но, дорогая, — возмущалась Селеста, сидя в голубой гостиной с чашкой шоколада, который теперь изредка появлялся в доме как редкая роскошь, — нельзя лишать людей удовольствия увидеть, как вы стали счастливой раньше, чем они успели вас пожалеть окончательно.
— Можно.
— Вы безжалостны к публике.
— Я берегу кухню.
Марта, раскатывавшая тесто у стола, кивнула.
— Толпа ест много и благодарит мало.
— Вот, — сказала Изабо.
Селеста вздохнула.
— Нанон, скажите ей.
Нанон, вяжущая что-то чёрное и, вероятно, смертельно практичное, даже не подняла головы.
— Свадьба нужна тем, кто женится. Остальные могут страдать дома.
Селеста закрыла глаза.
— Предательство стало семейной традицией.
В итоге свадьба была в маленькой часовне возле приюта.
По настоянию Агнессы.
— Не потому, что я хочу искупить вину красивым жестом, — сказала она Изабо накануне, стоя в дверях кухни, где Марта вручила ей миску супа и велела есть, пока не упала от благочестия. — А потому что дети должны увидеть свадьбу, где женщина не отдаётся из рук в руки, как имущество. Где она выбирает.
Изабо долго молчала.
Потом кивнула.
— Хорошо.
И свадьба получилась именно такой.
Утро было светлым, ветреным, пахло молодой травой, сырым камнем и яблоневым цветом. В часовне стояли ученики, работники, несколько найденных детей, Селеста, Нанон, де Монбриан, Берар, Агнесса, Жиль, Пьер, Мадлен, Марта, Софи, Мари, Этьен, Жанно и Люсьенна.
Гаспара не пустили.
Он всё равно пришёл и сел у входа.
Жанно утверждал, что кот имеет право как представитель дома.
Изабо была не в белом.
Она выбрала платье цвета тёплого молока с тонкой вышивкой по вороту и рукавам. Никаких розовых оборок. Никаких бантиков. Никакого текстильного безумия, которое могло бы воскресить прошлую хозяйку тела в приступе обиды.
В волосах — только маленький гребень матери прежней Изабо, найденный в шкатулке вместе с сухими лепестками и письмом, которое она прочла за день до свадьбы.
Письмо было спрятано в дневнике.
Между страницами.
Там, где мать писала:
«Если когда-нибудь ты всё же решишь жить, а не бояться, не спрашивай разрешения у мёртвых. Мы с твоим отцом хотели для тебя не покоя, а силы. Если дом станет тебе клеткой — открой двери. Если станет твоим делом — подними его. Если встретишь человека, рядом с которым тебе не придётся уменьшаться, держись не за него, а рядом с ним. Это труднее. И честнее».
Изабо читала эти строки ночью.
Одна.
В кабинете.
Сначала без слёз.
Потом уже не без.
Не потому, что это была её мать.
И не потому, что не её.
А потому, что две женщины, разделённые смертью, временем и невозможностью объяснить правду, вдруг встретились в одном желании: чтобы Изабо жила не меньше себя.
Утром она вложила письмо обратно в дневник.
И впервые не спрятала его под замок.
Поставила на полку в кабинете.
Рядом с книгой правил хозяйственной службы.
Память должна работать.
Не только болеть.
Габриэль ждал её у алтаря.
Высокий.
Рыжий.
Серьёзный до почти трагического состояния.
Когда Изабо вошла, он будто забыл дышать.
Селеста шепнула Нанон:
— Если он упадёт в обморок, я никогда ему этого не прощу. Такой рост пропадёт зря.
Нанон ответила:
— Молчите, дитя. Он хотя бы понимает важность момента.
Жанно прошептал Этьену:
— А яблоко с зубами надо было принести.
Люсьенна повернулась и посмотрела на него так, что он сел ровнее.
Клятвы были простыми.
Габриэль говорил тихо.
Изабо — ровно.
Почти.
На словах «быть рядом» голос всё-таки дрогнул.
Габриэль сжал её пальцы.
Не сильно.
Напоминая.
Она посмотрела на него и закончила фразу уже спокойно.
После церемонии Марта плакала открыто и злилась на всех, кто это замечал. Мадлен обнимала Изабо так осторожно, будто боялась помять счастье. Жиль снял шляпу и сказал:
— Ваш отец был бы рад.
Изабо ответила:
— Надеюсь.
— Нет, мадемуазель. Знаю.
Она не стала поправлять «мадам».
Никто в доме долго не мог привыкнуть.
Даже она.
После свадьбы все вернулись в поместье.
И вот там уже началась настоящая катастрофа.
Праздничная.
Суп.
Пироги.
Яблочный сидр.
Хлеб.
Сыр.
Жаркое.
Две собаки Октава Леруа.
Один кот, который считал стол личным вызовом.
Селеста произнесла тост, в котором пожелала молодым «долгой жизни, хорошей прибыли, крепких перил и редкого умения закрывать дверь перед носом родственников». Нанон добавила: «И детей, которые будут слушаться хотя бы через раз». Марта сказала, что дети — это хорошо, если они едят и не бегают по кухне. Жанно спросил, считается ли он ребёнком. Марта ответила, что он пока стихийное бедствие на обучении.