Страница 105 из 109
«Упрямый. Следить».
Изабо увидела.
Не зачеркнула.
Только рядом написала:
«Следить всем».
Через три недели Симон уже сидел во дворе возле мастерской и разбирал старую обувь постояльцев с таким выражением лица, будто каждая дырка рассказывала ему биографию хозяина. Жанно сначала смеялся над его серьёзностью, потом принёс собственный сапог с оторванной подошвой, получил от Симона взгляд профессионального презрения и с тех пор проникся.
— Он страшнее Марты, — признался Жанно вечером.
— Невозможно, — сказала Люсьенна.
Марта, проходя мимо, спокойно ответила:
— Возможно. Просто он ещё молодой.
Симон не стал правой рукой Изабо.
Не стал чудесным спасённым мальчиком, который немедленно преобразился от доброты.
Он долго плохо спал.
Прятал хлеб.
Вздрагивал, когда за спиной хлопала дверь.
Не любил, когда взрослые мужчины стояли слишком близко.
Однажды ударил Этьена шилом по руке — несильно, но достаточно, чтобы весь дом замер.
Этьен хотел ответить.
Габриэль оказался рядом первым.
Не схватил.
Не накричал.
Просто сел на корточки напротив Симона и сказал:
— Здесь предупреждают словами.
Мальчик дышал часто, как пойманный зверёк.
— Он подошёл сзади.
Этьен нахмурился.
— Я просто...
— Сзади не подходить, — сказала Изабо из двери мастерской.
Все повернулись.
Она стояла в синем рабочем платье, с тетрадью под мышкой и лицом, после которого даже окна обычно решали закрываться тише.
— Новое правило. К тем, кто просит не подходить сзади, не подходят сзади. Человеку не нужно объяснять каждый свой страх, чтобы мы его уважали.
Этьен молча кивнул.
Симон опустил шило.
На следующий день он сам подошёл к Этьену и починил его ремень.
Без извинений.
Но с очень ровным швом.
Этьен принял.
Без слов.
Система работала именно так.
Не через чудеса.
Через правила, труд, еду, границы, повторения, честные последствия и время.
Больше всего времени требовалось взрослым.
С приютом всё оказалось сложнее, чем хотелось бы сказкам.
Официальное расследование длилось несколько месяцев. Армана де Валькура не казнили на площади, не бросили в башню под радостные крики толпы и не заставили публично просить прощения у каждого ребёнка. Жизнь, к сожалению, редко обладала таким хорошим чувством справедливости.
Но документы сделали своё.
Показания Мишо.
Записка Буше.
Архивные книги.
Свидетели ночной попытки уничтожить записи.
Долговые бумаги.
Связи с попечителями.
Лоран Буше, когда понял, что де Валькур не собирается вытаскивать его первым, заговорил так охотно, что Берар потом сухо сказал:
— Страх — плохой характер, но иногда неплохой секретарь.
Арман потерял право управлять залоговыми обязательствами Лавальеров.
Потом — место в попечительском совете.
Потом — часть состояния, которое ушло на выплаты семьям найденных детей и восстановление учебной службы при приюте.
В конце концов его отправили под надзор в дальнее семейное имение родственников жены, где, по словам Селесты, «даже плесень скучает воспитанно». Письма он больше не писал. Один раз прислал через юриста сухую просьбу прекратить упоминать его имя в отчётах.
Изабо передала ответ через Берара:
«Имя будет упоминаться там, где оно необходимо для точности».
Селеста назвала это «самым элегантным пощёчинным документом сезона».
Мишо сохранил трактир, но потерял почти всех приличных клиентов, пока не понял, что дешевле перестать лгать, чем постоянно покупать новые слухи. Через полгода он прислал в поместье корзину груш и записку:
«Канава прочищена. Мост починен. Больше не дурак».
Изабо прочитала, подумала и сказала:
— Заявление спорное, но направление верное.
Марта взяла груши.
— На пирог пойдут.
— А записка?
— В архив. Пусть будет доказательство, что даже трактирщики иногда дозревают.
Лоран Буше получил наказание куда менее живописное, чем хотелось Жанно, но куда более полезное для мира: конфискацию имущества, ссылку на каторжные работы и запрет заниматься ремесленным устройством учеников. Когда Жанно узнал, что его не повесят, он был разочарован.
— Несправедливо.
Габриэль посмотрел на него.
— Справедливость не всегда должна выглядеть как месть.
— А должна как что?
Изабо, проходя мимо, ответила:
— Как система, в которой следующий Буше не сможет купить ребёнка за подпись и молчание.
Жанно подумал.
— Это дольше.
— Да.
— Сложнее.
— Да.
— Хуже для сказок.
— Зато лучше для жизни.
Он вздохнул.
— Ладно. Но в сказках всё равно надо иногда кого-нибудь хорошенько стукнуть.
— Попроси Пьера дать тебе лопату. Стукнешь землю. Польза будет выше.
Приют Святой Агнессы изменился не сразу.
И не одной доброй волей.
Агнесса осталась настоятельницей, но теперь над ней стоял новый попечительский совет, в котором Селеста заседала с таким удовольствием, что заседания стали короче, честнее и значительно опаснее для людей, любивших длинные пустые речи. Нанон приходила иногда «просто посмотреть», садилась в углу и одним видом заставляла взрослых вспоминать, что совесть — не кружево, её нельзя хранить в сундуке для праздников.
Учебная хозяйственная служба при поместье Лавальер превратилась в официальный договор.
Не милость.
Не приютскую подработку.
Не «бедным детям полезно трудиться».
Срок обучения.
Питание.
Кров.
Уроки письма и счёта.
Выбор ремесла.
Оплата после срока.
Право жалобы.
Запрет на передачу ученика без записи, подписи и проверки.
Изабо лично переписывала первый чистовой вариант правил три вечера подряд. На четвёртый Габриэль вошёл в кабинет, увидел, что она снова сидит над листами при двух свечах, и молча поставил перед ней чашку.
— Если это настой Марты от усталости, я отказываюсь.
— Это вино.
Она подняла голову.
— Вы становитесь идеальным мужем опасно быстро.
— Я ещё не муж.
— Тренируетесь?
— Вы же любите подготовленный персонал.
Она взяла чашку.
— Этот аргумент засчитан.
Он посмотрел на бумаги.
— Всё ещё правила?
— Да.
— Вы третий раз меняете пункт о жалобах.