Страница 104 из 109
Глава 16. Эпилог
Эпилог
Симон Арле вернулся в поместье Лавальер в дождь.
Разумеется, в дождь.
Изабо, стоя у окна кабинета с чашкой остывшего настоя в руках, решила, что погода имеет отвратительное чувство композиции. Будто кто-то сверху листал её новую жизнь, обводил пальцем самые важные события и говорил: «Так, здесь добавим сырости. Здесь — мокрую дорогу. Здесь — лужу, чтобы Жанно обязательно упал».
Жанно, надо признать, не подвёл.
Карета месье де Монбриана только въехала во двор, как он бросился помогать Жилю, наступил на край ведра, которое сам же оставил возле крыльца, взмахнул руками, произнёс нечто совершенно непечатное для ученика хозяйственной службы и сел прямо в мокрую траву.
Софи ахнула.
Мари закрыла рот ладонью.
Этьен расхохотался.
Люсьенна, стоявшая на крыльце так прямо, будто у неё внутри вместо позвоночника вставили линейку, даже не повернула головы.
Она смотрела только на дверцу кареты.
Изабо спустилась в холл.
Марта уже стояла у двери с большим полотенцем через руку, как генерал с боевым знаменем. Мадлен держала наготове тёплое одеяло. Жиль снял шляпу ещё до того, как карета остановилась. Пьер, притворявшийся, что просто проходил мимо с корзиной яблок, застыл у стены. Гаспар сидел на нижней ступеньке лестницы и выглядел так, будто лично разрешил этому мальчику вернуться.
Габриэль подошёл к Изабо сбоку.
— Вы волнуетесь.
— Я профессионально оцениваю ситуацию.
— Вы сжимаете чашку так, будто она виновата.
Изабо посмотрела на свои пальцы.
Чашка действительно находилась на грани трагедии.
— Посуда должна знать, в каком доме служит.
Он тихо улыбнулся.
— Хотите, я заберу?
— Нет. Тогда я начну сжимать вас.
— У меня меньше шансов треснуть.
Она повернула к нему голову.
— Не провоцируйте женщину, которая ждёт ребёнка, которого ей пришлось искать через архивы, суд, грязные дороги, лживых трактирщиков и одного родственника с лицом благочестивой плесени.
— Ни за что.
Дверца кареты открылась.
Сначала вышел человек де Монбриана — тот самый сухой пожилой господин с военной выправкой, которому, кажется, и дождь падал на плечи по уставу. Потом появилась молодая женщина в сером плаще — лекарка из соседнего города, сопровождавшая мальчика после осмотра. И только затем, держась одной рукой за дверцу, а другой за костыль, на землю осторожно ступил Симон.
Худой.
Бледный.
Слишком взрослый для своих тринадцати.
Хромая нога была перевязана и укреплена новой скобой. Волосы подстрижены неровно. На лице — следы усталости, настороженности и той особой привычки смотреть сначала на руки взрослых, а уже потом им в глаза.
Люсьенна не двинулась.
Ни на шаг.
Несколько секунд они смотрели друг на друга через дождь.
Симон моргнул.
— Ты всё ещё рыжая на характер?
Люсьенна резко вдохнула.
— А ты всё ещё дурак?
— Наверное.
— Хорошо.
— Хорошо?
— Значит, живой.
И только после этого она сорвалась с места.
Не красиво.
Не аккуратно.
Не так, как приличной ученице хозяйственной службы полагалось встречать прибывших гостей.
Она сбежала с крыльца, поскользнулась, едва не упала, подхватила юбку и врезалась в Симона так, что бедный мальчик качнулся на костыле.
Габриэль уже шагнул было вперёд, но Изабо удержала его за рукав.
— Нет.
— Он может упасть.
— Пусть упадут вместе, если надо.
Он посмотрел на неё.
Она не отвела глаз.
— Некоторые возвращения должны быть неаккуратными.
Симон не упал.
Он только обнял Люсьенну свободной рукой, крепко, судорожно, спрятав лицо в её плечо.
Люсьенна плакала.
Опять громко.
Опять некрасиво.
И опять так, что Марта, стоявшая на пороге с полотенцем, вдруг отвернулась и очень сердито вытерла глаза.
— Простудятся, — сказала она хрипло. — Оба. Дети нынче совсем без уважения к погоде.
Изабо наконец вышла на крыльцо.
— Люсьенна.
Девочка подняла мокрое лицо.
— Да?
— Если ты закончила топить нашего гостя в эмоциях, приведи его в дом. Марта уже мысленно сварила для него три кастрюли супа и одну нравоучительную речь.
Симон посмотрел на Изабо.
Настороженно.
Очень тихо спросил:
— Вы мадемуазель Лавальер?
— Да.
— Мне сказали, у вас можно учиться.
— Можно.
— Даже если я плохо хожу?
Изабо спустилась на одну ступеньку ниже.
Дождь сразу коснулся лица мелкими холодными каплями.
— Сапожник, который плохо ходит, может лучше других понимать, где обувь врёт ноге.
Симон замер.
Лекарка подняла брови.
Люсьенна всхлипнула и улыбнулась одновременно.
— То есть... можно? — спросил мальчик.
— Можно. Но предупреждаю сразу: у нас работают. Едят. Учатся. Ошибаются. Исправляют ошибки. Моют руки перед столом. И не делают героических глупостей без письменного разрешения.
Жанно, всё ещё сидевший в мокрой траве, крикнул:
— Последнее трудно!
— Именно поэтому ты сейчас пойдёшь переодеваться и перепишешь это двадцать раз!
— За что?
— За иллюстрацию проблемы!
Симон вдруг улыбнулся.
Осторожно.
Неуверенно.
Как человек, который давно забыл, что лицо может делать это без наказания.
Марта вышла вперёд.
— Все в дом. Быстро. Мальчику сухое. Девочке сухое. Жанно — вдвойне сухое, если такое возможно. Мадемуазель Изабо, если вы сейчас продолжите стоять под дождём, я выскажу вам всё прямо при гостях.
Изабо подняла руки.
— Сдаюсь.
Габриэль тихо сказал:
— Мудро.
— Не привыкайте.
Симон вошёл в дом, опираясь на костыль и руку Люсьенны.
Гаспар внимательно посмотрел на него.
Потом встал, подошёл, понюхал мокрый сапог мальчика и потёрся боком о его ногу.
Симон испуганно застыл.
Люсьенна выдохнула:
— Всё. Принят.
— Кем?
— Домом. То есть котом. Это почти одно и то же.
Гаспар, видимо, счёл своё дело выполненным, величественно развернулся и пошёл на кухню требовать оплату за моральную экспертизу.
С того дня список учеников в кабинете Изабо получил новое имя.
Симон Арле.
Профессия: сапожное дело, кожевенные работы, починка дорожной обуви, основы счёта.
Особые условия: нагрузку на ногу дозировать.
Примечание Люсьенны на полях, которую она потом пыталась замазать: