Страница 101 из 109
— Нет, — сказала Изабо. — Это конец вашей власти здесь. Остальное решат документы.
Мэтр Берар закрыл папку.
Де Монбриан кивнул своим людям.
Двое мужчин подошли к Арману не как слуги.
Как представители власти.
— Месье де Валькур, вам предстоит ответить на несколько вопросов.
Арман резко повернулся.
— Я не обязан...
— Обязаны, — сказал де Монбриан. — И на этот раз не письмом.
Он ушёл не под крики.
Не под проклятия.
Не в пылу драки.
А под тишину.
И это было гораздо хуже.
Тишина двора, где все наконец увидели: страшный человек может оказаться просто человеком, если вокруг достаточно света, свидетелей и правильно подписанных бумаг.
Карета де Валькура покинула аллею медленно.
Никто не бросил вслед камень.
Никто не плюнул.
Никто не произнёс красивую фразу.
Только Жанно тихо сказал:
— Гаспар победил.
Кот сел на ступеньку и начал умываться.
Марта вздохнула.
— Кто-нибудь уберите кота с дороги. Сейчас гости пойдут есть, а он будет требовать благодарности.
Изабо вдруг рассмеялась.
Не сдержанно.
Не язвительно.
По-настоящему.
Так, что напряжение, стоявшее в груди с самого утра, наконец треснуло.
Сначала засмеялась Селеста.
Потом Люсьенна.
Потом Жанно.
Потом даже серьёзный де Монбриан позволил себе сухую улыбку.
Дом выдохнул.
И только после этого открытие действительно началось.
Не по плану.
Разумеется.
План к этому времени лежал где-то в кабинете, обиженный и бесполезный.
Октав Леруа первым поднял кружку.
— За дом, где подушки честные, каша аристократическая, а коты имеют политическую позицию.
Мадлен прослезилась.
Марта сказала, что если он будет говорить с полным ртом, политическую позицию получит ложкой.
Мадам Дюбуа объявила, что жёлтая комната стала гораздо лучше, хотя петух соседей всё ещё «слишком уверен в вокальных способностях».
Жанно торжественно показал гостям вывеску и рассказывал про яблоко так, будто это был семейный герб.
Люсьенна принимала записи у дорожного стола. Её рука уже не дрожала. Когда один из гостей спросил, действительно ли здесь работают дети из приюта, она посмотрела на него так спокойно, что Изабо остановилась в дверях.
— Здесь учатся ученики хозяйственной службы, — сказала Люсьенна. — По договору. С питанием, уроками письма, счёта и оплатой после срока. Если хотите узнать подробнее, я могу показать правила.
Гость смутился.
— Нет-нет, я просто...
— Спрашивали, — закончила Люсьенна. — Я ответила.
Селеста шепнула Изабо:
— Отдайте её мне лет через пять.
— Нет.
— Через семь?
— Нет.
— Я предложу деньги.
— Я предложу ей выбор. Боюсь, это дороже.
Селеста посмотрела на девочку у стойки.
— Да. Уже вижу.
К вечеру пришла новость о Симоне.
Не красиво.
Не чудом.
Без театрального появления на пороге.
Приехал один из людей де Монбриана, усталый, в пыльном плаще, с бумагой в руке.
Симон Арле был жив.
Хромой мальчик, которого отправили «к сапожнику», последние месяцы находился в мастерской в соседнем округе. Мастер оказался не участником схемы, а старым должником Буше, которому подсунули поддельные документы и заставили принять мальчика без оплаты. Симон работал тяжело, жил плохо, но был жив. Его должны были привезти в поместье через два дня после медицинского осмотра и официальной записи.
Люсьенна слушала молча.
Лицо у неё стало белым.
— Жив? — переспросила она.
— Да, — сказал Изабо.
— Точно?
— Точно.
Девочка стояла посреди холла, прижимая к груди книгу гостей.
Потом вдруг села прямо на пол.
Книга упала рядом.
Марта охнула.
Жанно бросился к ней.
Люсьенна закрыла лицо руками и заплакала.
Не красиво.
Не тихо.
Так, как плачут дети, которым слишком долго приходилось быть взрослыми.
Марта опустилась рядом.
Мадлен принесла платок.
Жанно сидел на корточках, растерянный, бесполезный и очень испуганный.
— Он живой, — всхлипывала Люсьенна. — Этот дурак живой...
— Живой, — сказала Изабо, садясь рядом на пол, несмотря на платье, гостей и все представления века о том, как должна вести себя хозяйка дома.
Пол был холодный.
Каменный.
Настоящий.
— Живой.
Люсьенна вдруг прижалась к ней.
Изабо обняла её.
Крепко.
И почувствовала, как за этим одним ребёнком в комнате будто становятся все остальные имена, которые ещё нужно искать. Не все вернутся. Не всех найдут живыми. Не всем можно будет дать счастливый ответ.
Но сегодня Симон был жив.
И этого хватало, чтобы дом стал немного светлее.
Габриэль стоял у двери.
Не вмешивался.
Только смотрел.
Когда Изабо подняла глаза, он уже был рядом с тем самым выражением лица, которое она теперь знала лучше всех его слов.
«Я здесь».
Без вмешательства.
Без спасательства.
Просто.
Здесь.
Поздно вечером гости начали разъезжаться.
Дом устал.
Но не опустел.
В кухне ещё гремела посуда. Во дворе Пьер и Этьен убирали лавки. Жиль проверял лошадей последнего экипажа. Мадлен уносила простыни. Софи и Мари считали полотенца. Жанно пытался убедить Люсьенну, что он «с самого начала знал, что Симон жив», за что получил от неё мокрым платком по плечу.
Селеста стояла в холле у стойки и рассматривала книгу гостей.
— Знаете, Изабо, — сказала она, — это уже не безумие.
— Жаль. Безумие звучало более романтично.
— Нет. Теперь это предприятие.
— Ещё хуже. Предприятие требует отчётов.
— И прибыли.
— Вы всё ещё надеетесь разбогатеть на моих яблоках?
— На ваших яблоках, каше, чистых простынях, дорожной репутации и будущей школе. Я смотрю шире.
— Ужасно.
— Практично.
— Кто вас испортил?
Селеста улыбнулась.
— Вы.
Нанон, проходившая мимо, сказала:
— Наконец-то призналась.
Перед отъездом Селеста неожиданно обняла Изабо.
Коротко.
Крепко.
И сразу отступила, будто ничего не произошло.
— Только не плачьте, — сказала она.
— Я и не собиралась.
— Хорошо. Я тоже. Нанон, если я буду выглядеть тронутой, ударьте меня веером.
— Уже держу.
Изабо посмотрела на неё.
— Спасибо.
— За деньги?