Страница 100 из 109
И именно это держало Люсьенну прямой как струна.
Она стояла за стойкой, бледная, но не пряталась.
Арман вошёл во двор.
Гости постепенно затихали.
Он был одет безупречно.
Слишком.
Как человек, который пришёл на казнь, но надеется, что эшафот всё ещё можно купить.
— Дорогая кузина, — сказал он.
Изабо спустилась с крыльца.
Сегодня на ней не было розового.
Ни пудрового.
Ни лососевого.
Никакого текстильного преступления против здравого смысла.
Платье было глубокого серо-синего цвета, простое по линиям, строгое, с белым воротником и тонкой вышивкой по манжетам. Его сшили из старой хорошей ткани, которую Селеста прислала «случайно», Нанон одобрила «вынужденно», а Мадлен подогнала с таким видом, будто восстанавливала справедливость не хуже юристов.
Изабо чувствовала себя в нём не молодой красавицей.
И не старой девой.
А собой.
Наконец.
— Месье де Валькур.
Он оглядел двор.
Гостей.
Вывеску.
Детей.
Габриэля.
Де Монбриана.
Селесту.
Мэтра Берара.
Дам из фонда.
Люсьенну за стойкой.
И понял.
Не всё.
Но достаточно.
Он прибыл не на открытие дома, который можно унизить последней сплетней.
Он прибыл в место, где его уже лишили тени.
— Я вижу, вы всё же решили устроить представление.
— Нет. Представлениями занимались вы. Мы открываем дело.
— Дело?
Он усмехнулся.
— Постоялый дом с сиротами, яблоками и зубастой вывеской?
— Да.
— Как низко пал род Лавальеров.
Жиль у конюшни побледнел.
Мадлен прижала руку к груди.
Люсьенна сжала перо.
Изабо стояла спокойно.
— Нет, Арман. Род Лавальеров пал тогда, когда его дом стоял пустой, кухня экономила на людях, дети исчезали по дороге, а родственники писали письма о заботе, ожидая конфискации. Сегодня он впервые за много лет встал.
Габриэль сделал шаг к ней.
Не вперёд.
Рядом.
Арман заметил.
— Осторожнее, кузина. Вы всё ещё многим обязаны.
— Уже нет.
Он замер.
Вот это он не ожидал.
Изабо повернулась к мэтру Берару.
Тот подошёл, раскрыл папку и подал ей лист.
— Первый платёж по долговым обязательствам внесён сегодня утром, — сказала она. — Частично за счёт доходов поместья, частично за счёт вклада мадемуазель де Монбриан, оформленного как доля в будущей прибыли, частично за счёт продажи старого лесного участка, не входящего в стратегический маршрут и не являющегося частью основного залога. Всё законно. Всё заверено. Всё уже принято.
Арман побледнел.
— Это невозможно.
— О, это было очень неудобно, неприятно, сложно и сопровождалось таким количеством бумаг, что я едва не начала уважать монастырскую жизнь. Но возможно.
Берар тихо добавил:
— Документы безупречны.
Селеста сказала:
— Я проверяла. Мне было скучно, я проверяла дважды.
Нанон хмыкнула.
— И всё равно пропустила одну запятую.
— Нанон, не сейчас.
Арман посмотрел на де Монбриана.
— Вы вмешались?
Пожилой мужчина ответил спокойно:
— Я перестал не вмешиваться.
— Вы не имели права...
— После обнаружения архивных книг приюта, попытки уничтожения записей, показаний людей Буше и связи дорожной диверсии с вашими исполнителями я имел не только право. Я имел обязанность.
Арман впервые утратил гладкость лица.
Совсем.
На секунду перед ними оказался не заботливый родственник, не тонкий интриган, не человек с дорогими перчатками.
А злой мужчина, у которого из рук вынимают добычу.
— У вас нет доказательств против меня.
— Уже есть достаточно, чтобы начать официальное расследование, — сказал де Монбриан.
— Расследование не приговор.
— Верно, — сказала Изабо. — Поэтому я не называю вас осуждённым. Я называю вас человеком, которому пора перестать ходить по моему двору без приглашения.
По толпе гостей прошёл шёпот.
Селеста улыбнулась так широко, что это почти стало неприличным.
Арман посмотрел на Изабо.
— Вы думаете, что победили?
— Нет.
Она шагнула ближе.
— Я думаю, что сегодня ваш голос наконец перестал звучать громче имён тех, кого вы считали удобными строками в чужих книгах.
Он наклонился к ней.
Голос его стал тихим.
Ядовитым.
— Вы забываете, что сами никто. Девица без опыта, без мужа, без настоящей власти. Всё, что у вас есть, вам дали другие: деньги Монбриан, сила вашего рыжего пса, жалость фонда, дешёвая преданность сирот.
Габриэль резко двинулся.
Изабо даже не обернулась.
Просто подняла руку.
Он остановился.
Весь двор видел это.
И Арман тоже.
Она могла остановить мужчину, который хотел ударить.
Не потому, что боялась.
Потому что не нуждалась в этом.
— Вы ошибаетесь, — сказала она. — Деньги Селесты я не получила. Я привлекла. Силу Габриэля я не взяла. Он сам выбрал, где стоять. Фонд не пожалел меня. Он наконец стал делать свою работу. Ученики не преданы мне дёшево. Они дорого заплатили за право доверять взрослым. А власть, Арман...
Она обвела рукой двор.
Людей.
Дом.
Кухню.
Конюшню.
Стойку.
Вывеску.
— Власть не всегда приходит с титулом. Иногда она начинается с чистой кухни, честной записи и человека, который больше не опускает глаза.
Люсьенна за стойкой выпрямилась.
Очень медленно.
Очень заметно.
Арман увидел.
И, возможно, именно это стало последним ударом.
Не документы.
Не деньги.
Не де Монбриан.
А девочка из приюта, которая смотрела на него прямо.
Без страха.
— Гаспар! — вдруг крикнул Жанно.
Слишком поздно.
Кот, до этого сидевший на перилах крыльца и изображавший древнюю статую презрения, спрыгнул прямо перед Арманом. Тот сделал шаг назад, поскользнулся на мокром пятне у камня и едва не потерял равновесие.
Трость стукнула по плитам.
Шляпа съехала.
В толпе кто-то ахнул.
Селеста закрыла рот перчаткой.
Нанон сказала:
— Даже кот сделал выбор.
Арман выпрямился.
Лицо его стало багровым.
Габриэль тихо произнёс:
— Уезжайте.
Не громко.
Не угрожая.
Но так, что даже лошади у ворот переступили.
Арман посмотрел на него.
— Это ещё не конец.