Страница 28 из 36
и обняла так, будто мы не виделись не ночь, а неделю.
Он сразу обнял меня в ответ, крепко, но осторожно, одна рука на спине, вторая в волосах, и
от этого движения мне стало так спокойно, будто кто-то внутри наконец отпустил пружину.
— Я же сказала, не надо было столько всего тащить, — пробормотала я куда-то ему в рубашку.
— Еще скажи, что тебе не нужен был шампунь и зубная щетка, — так же тихо ответил он.
Я фыркнула, и только сильнее прижалась к нему, и он, кажется, понял, что сейчас не надо
ничего говорить. Мы так и стояли какое-то время, молча, переплетя пальцы одной руки, пока
другой он медленно гладил меня по волосам, будто успокаивал ребенка.
Потом он все-таки чуть отстранился, взял меня за руку и усадил на диван, а сам сел рядом,
так близко, что наши плечи были прижаты.
— Ты ела? — спросил он.
— Это сейчас будет допрос с пристрастием?
— Да.
— Немного ела.
— Это значит нет.
— Это значит не так много, как тебе хотелось бы.
Он открыл контейнер с едой, от которого пахло чем-то домашним и очень не больничным.
— Значит, сейчас будешь есть нормально.
— Ну вот опять раскомандовался!
Он посмотрел на меня с той самой спокойной уверенностью, от которой хочется одновременно
закатить глаза и положить голову ему на плечо.
— Перестань тратить силы на бесполезное сопротивление и ешь.
Я все-таки закатила глаза, но контейнер взяла. Он следил за мной так внимательно, будто я
была не взрослой женщиной, а проблемным пациентом, которого надо проконтролировать, чтобы
тот съел все до последней ложки.
Пока я ела, он рассказывал, с кем еще поговорил, какие бумаги уже готовы, кто будет нас
встречать в Корее. Говорил спокойно, по делу, но так, что я слышала в этом не отчет, а
попытку снять с меня хоть часть тревоги. И это работало.
Перед тем как уйти, он встал рядом, а я вдруг совершенно внезапно для самой себя поднялась
на носочки, притянула его за шею и быстро поцеловала в щеку.
Это было что-то между благодарностью, нежностью и очень странным порывом. Но в тот момент
это казалось единственно правильным.
Он замер на пару секунд. А потом я с каким-то почти неприличным удовольствием заметила, как
у него по скулам пошел легкий румянец.
— Ого, — тихо сказала я, отступая на шаг. — Ты покраснел.
— Нет, — слишком быстро ответил он.
— Да, — так же быстро ответила я. — И это, между прочим, очень полезное знание.
Он смотрел на меня так, будто одновременно хотел возмутиться, обнять и сделать вид, что
ничего не было.
— Полина…
— Все-все, иди, — усмехнулась я. — А то я сейчас совсем обнаглею.
Он ушел, но к вечеру приехал снова. Ненадолго, всего минут на сорок. Привез еще фрукты,
какие-то вкусные йогурты, и опять сел рядом, прижавшись плечом.
Мы говорили тихо, почти шепотом, чтобы не будить маму. Я рассказывала, как она сегодня
открывала глаза и даже что-то пыталась сказать. Он слушал, иногда касался пальцами моих
пальцев, и от этих легких прикосновений у меня внутри разливалось очень приятное тепло.
Так прошел еще день. Потом еще один. Я почти перестала замечать, как тянутся часы, потому
что все время была при деле: мама, врачи, звонки, бумажки, еда, сон урывками, и постоянное
ожидание новостей. Артемий приезжал. Не всегда надолго, но каждый раз так, будто не мог не
приехать. И с каждым таким приездом мне становилось спокойнее, будто в мире по-прежнему есть
одна очень большая, очень упрямая и очень надежная точка опоры.
На третий день врач вошел в палату с таким серьезным лицом, что у меня сердце провалилось
куда-то вниз. Я встала так резко, что чуть не опрокинула стул, а он вдруг улыбнулся.
— Ну что вы так сразу пугаетесь, — сказал он. — У нас хорошие новости. Состояние вашей мамы
более чем стабильно. Анализы лучше. Давление держится в пределах нормы. Если до утра ничего
не изменится, завтра можно вылетать.
Я, кажется, даже не сразу поняла о чем он говорит.
— В смысле… завтра? — переспросила я глупо.
— В прямом, — кивнул он. — Вас там уже ждут. Документы подготовлены. С нашей стороны
препятствий нет.
Меня затрясло. Я села обратно на стул, потому что ноги внезапно стали очень слабыми.
— Спасибо, — выдохнула я. — Господи… спасибо.
Когда врач ушел, я еще несколько секунд просто сидела, глядя в одну точку, а потом схватила
телефон и набрала Артемия. Он ответил после первого гудка.
— Да.
— Нам разрешили лететь, — сказала я быстро. — Завтра. Если до утра все будет так же, мы
завтра вылетаем.
Несколько секунд он молчал, и я уже испугалась, что связь прервалась, но потом услышала его
выдох.
— Хорошо, — сказал он тихо. — Очень хорошо. Чем раньше, тем лучше.
— Да, — кивнула я, хотя он не мог этого видеть. — Да. Просто… это так быстро.
— Так и должно было быть, Полина. Мы и так достаточно ждали.
Я прикусила губу, потом все-таки сказала, чувствуя себя при этом ужасно неловко:
— Артемий… мне нужна от тебя еще одна помощь.
— Любая, — ответил он сразу.
— Мне… — я запнулась, потому что просить о таком было почему-то особенно стыдно. — Мне
нужно, чтобы ты собрал мне чемодан. Я просто не могу сейчас уйти из больницы и… боюсь
что-нибудь забыть.
Он молчал ровно столько, сколько человеку нужно, чтобы не засмеяться от умиления.
— Ты сейчас очень стараешься не чувствовать себя беспомощной, да?
— Да, — честно призналась я.
— Не надо. Список мне скинь.
— То есть тебя вообще не смущает, что я доверяю тебе собрать мой чемодан?
— Меня скорее смущает, что ты думаешь, будто я с этим не справлюсь.
Я все-таки улыбнулась.
— Ладно. Список пришлю. Спасибо тебе.
— Через несколько часов буду.
Артемий приехал примерно через три часа. С большим чемоданом, сумкой и еще одной маленькой
сумочкой.
— Я же сказала немного, — пробормотала я, глядя на чемодан.
— Это немного, — невозмутимо ответил он. — Остальное бабушка не дала положить.
— Мне страшно представить, что было в «остальном».
— Все только самое неоходимое.
Я села рядом с чемоданом, расстегнула молнию и увидела внутри аккуратно сложенные вещи.
Джинсы, футболки, теплая кофта, белье, косметичка, фен, зарядки, даже мои любимые носки.
— Это как ты так аккуратно… — начала я и замолчала.