Страница 25 из 36
— Не преувеличивай, — сказал я, уже забираясь под одеяло.
— Я не преувеличиваю.
Я лег рядом и, едва коснувшись ее, понял, насколько сильно этого хотел. Она была теплая.
Сонная. Мягкая. И когда я осторожно, но все-таки уверенно притянул ее к себе, она, конечно
же, сразу заворчала:
— Так. Нет. Подожди. Мы не договаривались, что ты будешь из меня делать плюшевую игрушку.
— Я не делаю.
— А это что тогда?
— Нормальный способ спать.
— У медведей, может быть, и нормальный.
— И у умных женщин тоже.
— О, ну все, пошли манипуляции, — пробормотала она, но не отодвинулась. Наоборот, через
секунду сама устроилась удобнее, будто ее тело уже решило все за нее, а язык еще по привычке
сопротивлялся.
Я уткнулся носом ей в волосы и тихо сказал:
— Спи.
— Командовать будешь утром, — так же тихо огрызнулась она, но голос уже был совершенно не
боевой.
Я чувствовал, что ее ворчание — это не всерьез. Так, для вида. Из вредности, из привычки,
из желания показать, что она все еще контролирует ситуацию. Но напряжения в ней уже не было.
Она постепенно расслаблялась, становилась мягче у меня в руках, и от этого мне самому
становилось спокойно. Очень быстро, слишком быстро для человека, который час назад не мог
усидеть в кресле, я провалился в сон.
А потом проснулся резко, как от толчка.
Сначала не понял почему. Было темно, за окном только начинало светлеть, Полина не спала. И
через секунду я понял по чему именно проснулся — она плакала. Тихо, почти бесшумно, но так,
что меня это будто ледяной водой окатило.
— Полина, — я тут же приподнялся, ладонью коснулся ее плеча. — Что случилось?
Она уже сидела на краю кровати, дрожащими руками натягивала джинсы и даже не смотрела на
меня.
— Мне врач звонил, — сказала она срывающимся голосом. — Маме стало хуже. Сейчас она без
сознания.
Сон с меня слетел моментально.
— Когда?
— Только что. Я… — она втянула воздух, пытаясь собраться, но голос все равно дрожал. — Я
должна ехать. Срочно.
Я уже встал, на ходу натягивая штаны.
— Едем. Прямо сейчас.
Она кивнула, пыталась застегнуть пуговицу на джинсах и не могла попасть пальцами. Я подошел
ближе, перехватил ее руки, быстро застегнул сам, потом поднял на нее взгляд.
— Смотри на меня.
Она все-таки посмотрела.
— Все будет хорошо. Собирайся. Через пять минут выезжаем.
Она судорожно кивнула, и я впервые за все это время увидел в ней не язвительную, не
упрямую, не собранную Полину, а просто напуганную дочь. И от этого внутри меня что-то очень
тяжело сжалось.
Мы вылетели из дома почти не одеваясь толком. Бабушку будить не стали. Я только на ходу
написал короткое сообщение, что мы срочно уехали в больницу и объясню все позже. Полина всю
дорогу сидела рядом белая как бумага, вцепившись пальцами в ремень безопасности, и я
несколько раз хотел что-то сказать, но понял, что сейчас ей не нужны слова. Нужна скорость.
В больнице она выскочила из машины раньше, чем я успел заглушить двигатель. Я догнал ее уже
у входа, только успел сказать:
— Иди к ней. Я все выясню.
Она кивнула и побежала в отделение.
А я пошел выяснять.
Наверное, со стороны это выглядело не очень красиво. Я поднял на уши сначала дежурного
врача, потом администратора, потом главврача, потом двух знакомых из министерства, которые
имели отношение к медицинским перевозкам, потом снова главврача, потому что его первый ответ
мне не понравился. В такие моменты во мне всегда включалось то самое состояние, за которое
меня, наверное, половина города терпеть не может, а вторая половина предпочитает со мной не
спорить. Я не повышал голос без необходимости, не стучал кулаками, но очень быстро давал
понять, что исчезнуть и переждать не получится. Мне нужна была ясная схема. Сейчас.
Через сорок минут у меня уже была предварительная договоренность с клиникой в Корее,
подтверждение, что они готовы принять пациентку, как только ее состояние позволит
транспортировку, и человек, который занимался организацией частного самолета. Главврач, к
его чести, тоже собрался быстро, когда понял, что я не уйду и не дам никому расслабиться.
— Как только стабилизируем, — сказал он, водя пальцем по каким-то бумагам, — можно
перевозить. Медлить действительно не стоит.
— Значит, не медлим, — ответил я. — Что вам нужно от меня?
Он перечислил: анализы, согласования, бумаги, наблюдение ближайшие часы, подтверждение
сопровождения. Я кивал, звонил, договаривался, подписывал что-то на ходу и только в какой-то
момент поймал себя на мысли, что даже не пил воды с утра. Но это уже было неважно.
К Полине я зашел только когда понял, что на ближайший час все действительно под контролем.
Она сидела у кровати матери, сгорбившись, держала ее за руку и смотрела так, будто если на
секунду отвернется, случится что-то непоправимое.
Когда я подошел, она подняла на меня глаза, и в них было столько боли и усталости, что я
даже на секунду забыл, что хотел сказать.
— Все будет хорошо, — сказал я тихо. — Как только состояние стабилизируют, вы полетите в
Корею. Самолет будет частный. Там уже все готово. Я договорился.
Она смотрела на меня несколько секунд, как будто не сразу поняла смысл слов, а потом резко
встала и просто уткнулась мне в грудь. Я обнял ее сразу, крепко, и почувствовал, как ее
трясет.
— Спасибо, — выдохнула она мне в рубашку. — Господи, спасибо… я не знаю, что бы я без тебя…
— Тише, — сказал я, гладя ее по спине. — Не надо сейчас об этом.
Она всхлипнула сильнее, еще крепче прижалась ко мне.
— Я домой сегодня не поеду, — пробормотала она. — Я останусь здесь. Я не могу уехать.
— И не надо, — ответил я сразу. — Оставайся.
Она подняла голову, глаза красные, нос тоже, но все равно такая родная, что у меня внутри
все болезненно сжалось.
— Правда?
— Полина, — сказал я тихо, — я что, похож на человека, который сейчас потащит тебя силой
домой?
Она мотнула головой, снова всхлипнула и кивнула.
— Я буду на связи в любую минуту, — продолжил я. — Любая мелочь. Вообще любая. Вода, еда,
плед, лекарства, документы, телефон сел, хочется убить кого-нибудь из персонала — сразу