Страница 47 из 67
Зал затих в ожидании монолога. Кравчинский уже обдумал первое предложение, но тут Лена тихонько подсунула ему листок с текстом:
– Пожалуйста, мы уже отредактировали вашу речь. Осталось только прочесть.
Лева умел произносить напечатанные тексты так, будто видит их не впервые. Еще работая упаковщиком, он мечтал найти подработку и пробовал озвучивать книги. Получалось неплохо, но студия забраковала его голос – слишком сексуальный.
– «Невыразимо тяжко знать наверняка, что сделал бы это лучше, чем это делает другой. Причем любое «это» – не взирая на то, в какой это сфере, – начал Кравчинский. Дребедень какая-то, но делать нечего. Сам он сейчас ничего людям не расскажет, голова забита мусором. – Невообразимо легко проносятся в голове некие заочные действия на пути к энному совершенству, манипулирует рука некоторым инструментом, или язык наворачивает многозначительные словеса, продвигая проблему через воображаемый туннель затруднений к растущему на глазах пятну просветления. Кружится голова, распирает грудь от гордости за собственный гений, рисуются в мозгу ошеломленные бледные лица тех, кого ты наставил. И причем то, в чем ты якобы рулил с небрежностью мэтра, вовсе не твоя область, не твое обычное. В своей области, в своем обычном – хе! – тебе стоит лишь начать думать, как уже все решено. Только подумаешь: а что, если вот тут не как раньше я делал – и все! Как по маслу – впритык-впритык, словно тут и росло. А потом решишь сам себя проверить, будто на удочку поймать и, закусив губу, скажешь: ага, а вот если так, тогда что? И, начав сызнова, еле руками поспеваешь за головой: раз, два, готово! Как будто и до тебя так делали. Ан нет! Покопаешься во всяких досье и убеждаешься: никто так не делал, даже близко не подходил. А ты без всякой подготовки одним движением ума все упорядочил и придал совершенному видимость давным-давно сделанного, былью поросшего (в смысле пути решения)».
– Восхитительно, – шепнула Лена. Кравчинский приподнял уголок рта и продолжил:
– «Но в чужом деле, чужой ипостаси, так сказать, тебе мало только глянуть и моргнуть. Здесь тебе даже про себя иной раз приходится подумать: а как бы вот здесь, а? Порой даже призадумаешься, грустно так прищуришься и какую-нибудь щербинку на столе начнешь пальцем ковырять. И только усомнятся в тебе, только извилиной шевельнут супротив твоей мощи, как ты: бац! ребром ладони по столу: готово! Принимай работу! Учись, пока я на заслуженный отдых не ушел.
Почему так? И за что тебе такая энергия дана, всей широты которой ты и осознать не можешь? Чувствуешь только, что не в десять раз это шире тебя самого, а много-много более. Порой испугаешься, но не перехлеста какого, а ответственности: времени-то отпущено – тьфу, а делов-то – гора! И не то что книгу со шлакоблок толщиной, а нечто, геометрией неизмеримое, мозгом непостижимое, а больше со Вселенной сродственное – во как!
Но как-то нет должного начала, некоторой кнопки пусковой, либо дружеского пинка на худой конец. Никто не скажет: давайте эту махину запустим, она все затраты оправдает с лихвой, ее всего-то на гору надо вытащить и всем показать. И никто не посоветует: в каком-таком деле надо сначала о себе заявить. Примерно знаю, что вот здесь я бы прогремел, но как-то и там хочется, и сям не меньшая помпа грезится. И крутится тело, руками по-кукольному взмахивая, за чужой славой поспеть хочет, ибо кричит мозг: а я лучше, а я глубже, я – то самое, о чем сны видите!
А после всего обидно становится, в глазах щиплет и мыслишка вертится: «Умру ведь скоро! Так и не успеете при жизни понять, что я такое! А потом поздно будет! Поздно будет кричать: талантище, могло бы жить и творить!»
Так и сижу, из гнезда своего на торжество бездарных взирая. Об одном: он знатный перевертыш, такого еще никто не наворачивал! О другом: мазун из мазунов, одним мазком все прежние достижения замазал! И как тут не зареветь в голос: я-то, я-то всех их лучше! Я-то, я-то и жнец, и швец, и всей вашей славе потенциальный конец, если на то пошло!
И не скажу, что в одиночестве дни из календаря выцарапываю, что на луну вою в полном забвении от мира вдалеке. Но настолько мелко окружение мое, что и избавиться от него практически нельзя. Словно блох не вычесать, словно моль не вытравить. И руки от омерзения чешутся, когда вообразишь себе борьбу с этой свойственностью разгнездившейся!
И не лестью достали они, а своей покоем непоколебимым, уверенностью в том, что если в их прозябании беспросветном трагедии нет, то и моя смерть пера или кисти недостойна. Господи, какая гадость вокруг меня, если бы ты знал!
Гаже всего ощущение собственного величия за маской внешней посредственности. Гамлета жаль мне, заключенного в рыхлом теле гражданина Малявкина! И бежать из этой пьяной тюрьмы, боже, нет возможности никакой!»
Последние слова заглушил истерический женский крик. Это упала в обморок девушка с фотоаппаратом. Ее быстро привели в чувство, полив минералкой из бутылочки.
– Если… если господин Кравчинский прочитает что-то еще в этом роде, – запричитала бедняжка. – Я предупреждаю: я прямо здесь, в этом зале заовулирую, забеременею и благополучно рожу! И отцом суд признает вас, Лео, без всякого ДНК-теста!
– И фамилия у ребенка будет Малявкин! – злобно закричал директор предприятия «Южстальуголь». – И вырастет такое же ничтожество! Которое только и может что банкротить успешные организации своим неквалифицированным трудом!
Мужчина намеревался выплюнуть еще пару мерзких тирад, но его с обеих сторон подхватили двое крепких молодцев. В одном Лева узнал Лоутона, в другом – Шефнера. Появление этих двоих приободрило Кравчинского.
– Великолепное эссе! – поднялся с места Валерий Зудов. – Какая сила философской мысли! Каков стиль! Кому-то еще нужны доказательства того, что «Загадка беловодских рун» может стать настольной книгой каждого беловодца?
«Глянуть бы хоть на эту книгу», – вздохнул про себя Кравчинский. Наверное, ее написал тот же автор, что и спич от лица гражданина Малявкина.
– Но давайте теперь предоставим трибуну нашему второму кандидату – благороднейшему Константину Зауряду, – успокоила волнение в зале Лена Тарго.
– Кхм, кхм, – прочистил горло папа Костя. В его руках забелел такой же листок с убористым компьютерным текстом.
– Зажги, Костян! – подбодрил своего фаворита знаток угандийских слонов.