Страница 51 из 56
Глава 35
Мне кажется, или его пальцы чуть-чуть сжались вокруг моих?
Я замираю, боясь дышать и пошевелиться. Внимательно всматриваюсь в его лицо. Веки чуть приподнимаются, открывается полоска серых глаз.
— Кая... — хрипло говорит Демьян. — Ты здесь...
— Здесь, — выдыхаю я, улыбаясь и покрывая поцелуями всё, до чего могу дотянуться. — Я здесь, Дёма. Любимый. И никуда не уйду. Никогда. Ты меня слышишь? Никогда.
— Я слышал... — он облизывает пересохшие губы и пытается улыбнуться. — Я всё слышал, вишенка моя. Ты... обещала побить чертей, которые меня утащат. Я не мог пропустить такое шоу.
Я истерично смеюсь, заливаясь слезами, и прижимаюсь лбом к его здоровому плечу. Его тяжёлая рука поднимается и ложится мне на затылок.
— Ты слышал всё-всё и молчал, позволяя мне выворачивать душу наизнанку. Я чуть не умерла от переживаний, — шепчу я ему в грудь.
— Я собирал материал для свадебной клятвы, — отвечает он хрипло. — Ты так красиво говоришь, когда думаешь, что я в отключке. Я всегда вспоминаю эти ласковые слова, когда ты орёшь, что я тебе жизнь испортил.
— Демьян… Ну ты…
Он тихо смеётся:
— Ой! Больновато ржать.
Я поднимаю голову и смотрю на его бледное лицо, на тёмные круги под глазами, и он кажется мне самым красивым мужчиной на земле. Я говорю ему об этом. Демьян фыркает, но в его глазах стоят слёзы, и я знаю, что он тронут. Просто никогда в этом не признаётся.
— Ты, когда стала мне пальцы целовать, я подумал: хорошо, что попали в плечо, а не в пах.
— Я тебя когда-нибудь убью сама, — говорю я уже злобно. — Ты был на волосок от смерти и уже несёшь дичь, Демьян.
— Я не могу думать головой, когда вишенка моя рядом. Ты же знаешь, любимая, — отвечает он. — Ладно, шутки в сторону. Каюшка, дай мне поспать ещё немного. И позови врача. Я должен знать, когда смогу встать. У нас свадьба через полтора месяца. Не собираюсь ничего переносить.
Я выхожу в коридор и сталкиваюсь с папой. Он, шатаясь, стоит в дверном проёме своей палаты, держится за косяк и смотрит на меня.
— Очнулся? — спрашивает он, и я киваю.
А потом я иду к врачу. Голова больше не кружится, и внутри меня разливается светлый покой. Я глажу живот. Мы преодолели. Смогли. Всё кончилось. Кравцов в наручниках. Отец жив. Демьян вернулся ко мне.
Через две недели я уже лечу в больницу, чтобы увидеть этих двух родных мужчин.
Отец окреп настолько, что начал ворчать на медсестёр, а это верный признак выздоровления. Демьян вчера впервые встал и прошёлся по палате, ругаясь сквозь зубы на капельницу, которая мешала ему двигаться, и на врача, который запретил ему тренировки как минимум на три месяца.
Я слушала его рычание и улыбалась, потому что каждое его ругательство звучало для меня прекрасно. Лишь бы не молчал.
Подхожу к палате Демьяна и замечаю, что дверь приоткрыта. Изнутри доносятся голоса.
Я замираю у косяка и заглядываю внутрь.
Картина, которую я вижу, настолько абсурдна, что мой мозг отказывается её обрабатывать первые несколько секунд.
Мой отец, в больничной пижаме и с всё ещё заметными синяками на лице, сидит на краю кровати Демьяна.
Сам Демьян полулежит, откинувшись на подушки, с забинтованным плечом и улыбается во все тридцать два. Между ними, на прикроватной тумбочке, стоит бутылка виски и два пластиковых стаканчика, наполненных на два пальца.
— Ты тогда, в две тысячи восьмом, на финале Кубка, — говорит отец и делает глоток, — когда ты забил ту шайбу в овертайме... я сидел на трибуне и думал: «Господи, этот парень либо гений, либо дьявол». А потом ты начал встречаться с моей дочерью, и я понял, что второе.
Демьян хрипловато смеётся и качает головой.
— А я думал, вы меня возненавидели, когда я в ресторане Кравцову челюсть сломал.
— Нет, — отвечает отец. — Тогда я впервые увидел, что ты её действительно защищаешь. Не присваиваешь, не контролируешь, а защищаешь. Я просто не хотел этого признавать. Слишком много дерьма было между мной и твоим отцом, чтобы я мог спокойно смотреть на тебя и видеть отдельного человека.
Внутри меня закипает жгучая смесь эмоций: нежность пополам с возмущением, радость пополам с желанием прибить обоих.
Они пьют виски. В больнице. После пулевого ранения и трёх сломанных рёбер. Эти двое идиотов сидят и пьют виски, как старые приятели, хотя ещё неделю назад один из них разорил другого, а второй проклинал первого всеми известными ему ругательствами.
— Вы совсем с ума сошли? — говорю я, распахивая дверь.
Оба вздрагивают. Как мальчишки, которых застукали с сигаретой за гаражами.
Папа пытается спрятать стакан за спину, а Демьян просто смотрит на меня своими серыми глазами и улыбается с видом пикап-мастера: «Я знаю, что виноват, но тебе же это нравится».
— Кая, дочка, это не то, что ты думаешь... — начинает отец.
— Не то, что я думаю? — Я прохожу в палату и упираю руки в бока. — Вы оба на лекарствах. Антибиотики нельзя сочетать с алкоголем. Вы должны лежать и восстанавливаться, а вы жрёте виски. Что я должна думать? Что вы тут собрание анонимных алкоголиков проводите?
— Во-первых, милая, у нас тут с твоим отцом переговоры, — подаёт голос Демьян.
— Во-вторых, — подхватывает отец, — мы всего по чуть-чуть. Чисто символически. За перемирие.
— За перемирие, — повторяет Демьян и поднимает свой стакан, и они чокаются пластиковыми краями с таким торжественным видом, словно подписывают международный договор, а не нарушают больничный режим.
Я смотрю на них и понимаю, что сейчас либо расплачусь от умиления, либо убью обоих. Выбираю третий вариант.