Страница 29 из 56
Глава 17
ДЕМЬЯН
Бармен ставит перед нами по второй, и Боб молчит, пока я делаю первый глоток. Он всегда так делает — ждет, когда виски начнет работать, когда плечи опустятся на полсантиметра, когда я перестану сжимать челюсть так, что зубы крошатся.
— Ты после травмы совсем с катушек слетел. Сильно головой приложили, Викинг? — говорит он наконец. — Довести до катушек свою зазнобу хочешь?
Смотрю в бокал. Виски плещется янтарной рекой, ловит свет от неоновой вывески, и этот свет отдает чем-то красным. Как вишня. Как ее губы, когда она злится.
— Боб, я тебя слушаю, конечно. Но давай не будем лечить меня.
— А ты будто не знаешь почему она пришла к тебе? Ты же все сделал, чтобы звезды сошлись, Дем. — Боб не спрашивает. Начинает читать мне морали. Это позволено только ему, с кем я прошел огонь, воду и медные трубы. — Попросил бы нормально прощения. Без вот этого всего. Без твоего фирменного — сейчас ломать буду.
— Нормально — это как, Боб? — поворачиваюсь к нему, и стул подо мной скрипит. — На колени встать и умолять? Я этот Питер весь цветами усыпал, дарил ей драгоценности. Курьеры вечно сновали туда и сюда. И что? Она даже не открывала. Выкидывала букеты в мусорку. Парни же докладывали: стоит минуту, смотрит на розы, а потом — в бак. И идет дальше. Как ни в чем не бывало.
Боб хмыкает.
— Серьезно? Цветы и побрякушки? И ты думал, этого достаточно для нормальной девушки?
— А что еще? — я делаю глоток, и виски обжигает горло. — Не умею иначе. Не учили.
— Вот именно, блять, куда совать научился, а как общаться с женщиной нет. Демьян, ну ей-богу, как мальчишка прыщавый, — Боб наклоняется ближе, понижая голос, хотя в баре все равно шумно. — Ты хоть знаешь, какой у нее любимый цвет?
Открываю рот — и закрываю. Потому что не знаю. Сука, реально не знаю.
Знаю, как Кая стонет, когда я вхожу в нее глубоко и резко. Знаю, что она любит вишневый блеск для губ и ненавидит, когда трогают ее волосы, но любит когда накручиваю их в кулак и трахаю ее до потери пульса. Неужели между нами только это?
Нет же! Я знаю родинки у ключицы и прохожу всегда их поцелуями. Знаю, что она плачет, когда смотрит «Титаник», хотя делает вид, что просто в глаз что-то попало. Но любимый цвет? Я, блять, не знаю, какой у нее любимый цвет.
Боб видит мое замешательство и кивает.
— Вот то-то и оно. Может, ты пообщаешься с ней, а? Просто поговоришь. Без твоих штучек. За волосы и в пещеру? Братан, я понимаю, — он вздыхает, трет переносицу, — твой дядька после смерти отца отдал тебя сразу в интернат и в хоккей. Ты баб только голыми и видел. Взял и пошел дальше. Но тут надо душевно. Кая твоя не шкура же обычная.
— Сука, Боб, почему ты вечно прав? — цежу сквозь зубы.
— И шмару эту убери. Как ее! Марину эту убери, — продолжает Боб жестче. — Ведь доведешь Каю. Она же смотрит на эту модель и зеленеет вся. А ты специально ее поближе держишь, чтобы позлить. Я тебя знаю. Ты думаешь, если Кая ревнует — значит, еще не всё потеряно. Но это херовый план, Дем. Очень херовый.
Молчу. Потому что он прав. Во всем прав. И от этого хочется разбить стакан о стойку, набить кому-то морду и уйти. Но я сижу на месте, потому что в кои-то веки мне нужно услышать правду о том, что веду себя как последний мудак.
— Ты не знаешь, какой у нее любимый цвет, — повторяет Боб, — но я догадываюсь. Красный. Вишневый. Посмотри на ее платья. Или сумочки. Туфли эти итальянские, как их. Ну с красной подошвой. Кая — твоя огонь. Спалит тебя, и прям правильно. С тобой только так и надо, Викинг.
Смотрю на него, и внутри что-то переворачивается.
— Ты сейчас серьезно?
— Да, абсолютно, — Боб достает бумажник, кидает на стойку купюры и поднимается. — Она любит красный. И тебя. До сих пор. Иначе бы не бесилась так из-за шлюхи, не краснела, когда ты смотришь на нее через весь офис, не задерживала бы дыхание, когда вы случайно сталкиваетесь в лифте. Все ж видно. Со стороны просто пипец как. Она всё ещё твоя, Демьян. Но ты должен перестать быть мудаком. Иначе потеряешь. Навсегда. Как я чуть Ирку не потерял. Но вернул же. Пойду, а то орать будет, что я с тобой напился. До завтра, босс!
Он уходит, а я остаюсь. Смотрю на свой стакан, где виски смешалось с талой водой от льда, и думаю.
Красный.
Я должен был догадаться. С первого дня. С того платья, в котором она пришла на свидание — темно-красное, с разрезом. С вишневого торта, который она пекла на мой день рождения. С ее духов — сладких, сводящих меня с ума своим ягодным вкусом.
Допиваю виски одним глотком, кидаю на стойку деньги и выхожу на улицу. Душная ночь обрушивается на плечи.
Достаю телефон, открываю чат с ней. Мы переписываемся только по работе. Сухие сообщения: «отчет готов», «встреча перенесена», «документы у вас на столе». Но сегодня я пишу другое.
«Любимый цвет — красный. Я должен был знать. Прости».
Палец зависает над кнопкой «отправить». Я смотрю на экран, на эти три слова, которые дались мне сложнее, чем любая тренировка, сложнее, чем любой матч, сложнее, чем те два года, когда я жил без нее.
Ждал. Следил. Знал каждый ее шаг, каждую новую работу, каждое свидание, которое я разрушал, даже не приближаясь.
Отправляю.
Телефон падает в карман. Сажусь в машину и завожу двигатель, но не трогаюсь с места. Смотрю на светящиеся окна «Москва-Сити» — где-то там, на пятьдесят втором этаже, все еще горит свет в ее кабинете. Она задерживается допоздна. Потому что я ее заставляю, сваливаю кучу задач, чтобы она взорвалась. Пришла и выбила из меня мою дурь своим огнем, своей вишневой страстью. Потому что хочу, чтобы она была рядом. Пусть даже такая — злая, уставшая, с красными от недосыпа глазами.
Телефон вибрирует.
«Лучше поздно, чем никогда…Минаев».
И всё. Больше ничего. Но я смотрю на это «Минаев» — не «Демьян», но уже и не «господин Минаев» и не «Демьян Андреевич», как она называла меня в первую неделю, подчеркнуто вежливо, с издевкой, — и губы сами растягиваются в усмешке.
Шаг. Маленький шаг. Но я его сделал.
Завожу мотор и еду домой. Нужно подготовиться. Завтра будет тяжелый день.