Страница 9 из 74
— Перед тем, как я окончательно успокоил одного из них, — я заставил свой голос звучать ровно и хладнокровно, глядя прямо в глаза чекисту, — подранок в бреду бормотал, что он из какого-то особого то ли полка, то ли батальона диверсантов. Называл его «Бранденбург-800». Насколько я успел понять из его предсмертного трепа и того, что видел сам, это польские и русскоязычные диверсанты. Скорее всего, набраны из числа контрреволюционных элементов и белоэмигрантов. Часть из них в совершенстве владеет русским языком, без малейшего акцента. И не только русским, но и другими славянскими, что позволяет им легко мимикрировать под местных…
— Мимикр… По существу, мимикра… — было видно, что политрук немного, но растерялся.
Я говорил размеренно, а сидевший за приставным столиком армейский сержант — писарь — до боли закусив нижнюю губу, яростно строчил перьевой ручкой, силясь задокументировать каждое мое слово. Он явно не поспевал за ходом мысли и словами, что звучат, нервничал, и с острого пера на серую бумагу протокола шлепнулись уже две жирные, расползающиеся чернильные кляксы.
— Аккуратнее давай. Перепишешь потом всё начисто, — раздраженно бросил политрук писарю, не сводя с меня давящего взгляда. Затем он подался вперед, нависнув над столом, и заговорил тише, но гораздо жестче: — А ты продолжай, лейтенант. Подпишешь после чистый лист, чтобы он переписал.
Что? Удивительная уловка на простаков. Такие могут быть лейтенантами Красной Армии?
— Когда перепишет, я подпишу, — сказал я.
— Ты подпишешь все, что мне нужно! — вдруг выкрикнул тот.
Но я не показал, что испугался. Тоже психологический примем.
— Ну да… генерал не должен был барышню кисейную взять себе в порученцы… Держишься. Но ты учти одну простую вещь. Солдаты и командиры здесь генерала боготворили. Если я выведу тебя во двор и отдам им — они порвут тебя на куски голыми руками. Растерзают в клочья. Им прямо сейчас жизненно необходимо найти виноватого в его смерти. Да и мне в Ставку придется докладывать, что за катастрофа произошла и кто конкретно тому виной. Так что если есть, что скрывать — признавайся быстрее, не тяни резину. Фронт трещит по всем швам. Мало ли, может, уже через час сюда немецкие танки прорвутся. А ты душу не облегчил.
Сказав это, особист резко дернулся, подался вперед через стол, и его уставший взгляд мгновенно сменился на бодрый, цепкий, сканирующий. Он бросил эту фразу про прорыв немцев как наживку. Я почти физически ощутил, как захлопывается психологическая ловушка. Он ждал. Наверняка рассчитывал, что засланный немецкий шпион, услышав о скором подходе «своих», хоть на долю секунды расслабится, выдаст себя микромимикой, облегченным выдохом или предательским блеском в глазах.
Но я был абсолютно спокоен. Причем, осознал я это с секундным запозданием. Настоящий командир Красной Армии, услышав о прорыве фронта, должен был как минимум встрепенуться, гневно сжать кулаки, начать рваться в бой, требовать винтовку, чтобы грудью встретить врага на передовых рубежах. Мое же ледяное хладнокровие взрослого человека из будущего играло сейчас против меня.
Нужно было срочно исправлять положение, перехватывать инициативу.
— Разрешите, я все-таки доложу по порядку, что произошло на трассе, — я вытянулся, чеканя слова с легким, но заметным напряжением в голосе, имитируя сдерживаемую ярость. — Вы могли бы немедленно послать туда опергруппу. Они осмотрят место боя. Там, у второй машины, остался убитый полковник. Я не стал его забирать, физически не смог бы вывезти двоих. Посчитал, что собрать оружие и сохранить документы павших командиров важнее. Но тело комкора, как вы видели, я не бросил.
— Давай, докладывай, — он тяжело вздохнул и раздраженно махнул рукой, словно мое предложение и так было очевидным.
Особист взял со стола алюминиевую кружку и сделал большой глоток. Чай, судя по всему, давно остыл, но по тесной избе мгновенно поплыл такой густой, терпкий аромат чифиря, что стало ясно: это варево могло поднять и мертвого.
Я начал рассказывать. Естественно, фильтруя каждое слово. Я выдавал правду, но далеко не всю. И уж точно ни единым намеком не коснулся того, кем являюсь на самом деле и как мое сознание оказалось в этом молодом теле. Я просто сухо описывал боестолкновение, расположение тел, звуки выстрелов. Любой мало-мальски грамотный следователь мог по этим фактам додумать и восстановить картину засады вплоть до того момента, пока шальная пуля не оборвала жизнь моего реципиента.
— Вот так вот? Одним взмахом, семерых убивахом? — усомнился он.
— В Витебской школе НКВД и не тому обучат.
— Да уж… — согласился он. — А где сейчас школа-то та? В Витебске?
— После прорыва немцев на Рослав, передислоцирована в поселок Ченки у Гомеля.
— Слушай, лейтенант… А почему ты со мной сейчас так разговариваешь, будто бы знать меня не знаешь? — он прищурился, и в избе повисла звенящая тишина. Слышно было только, как скребет пером по бумаге испуганный писарь.
Внутренности стянуло ледяным узлом. Очередная ловушка памяти! Реципиент его знал. Я, наверное, все же на долю секунды не справился с лицом, выдав искреннее недоумение, но жизненный опыт взял свое. Мозг сработал молниеносно, цепляясь за спасительную логику арестанта.
— А как мне с вами разговаривать, товарищ лейтенант госбезопасности? — я позволил в голосе проскользнуть горькой, колючей обиде. — Мало ли, что вы сейчас в моих действиях усмотрите. Может, найдете состав преступления, диверсанта во мне признаете или в трусости обвините. Какие же мы с вами в таком случае друзья или старые знакомые? Вы при исполнении, я под подозрением.
Ответ выстрелил точно в цель. Особист на секунду замер, обдумывая мои слова, а затем его жесткие черты лица неуловимо смягчились.
— Да уж, друзья из нас сейчас действительно никакие, — глухо произнес он. — А ведь виделись-то всего один раз, когда я списки личной охраны комкору Петровскому доводил по своему ведомству… Какой комкор был! Глыба!
Лейтенант снова поднес к губам алюминиевую кружку и одним махом, словно там был не крепкий чай, а чистый спирт, влил в себя остатки чифиря. Он шумно, со свистом выдохнул через сжатые зубы, только что рукавом не занюхал. Помянул.
— Так, значит, в Старой Рудне еще германца нету? — особист вернулся к реальности, снова превратившись в холодного прагматика.