Страница 14 из 74
Не раздумывая ни секунды, я выдернул из его кобуры ТТ и сгреб запасной магазин. Сняв пистолет с предохранителя, я бежал, постоянно водя стволом из стороны в сторону. Ждать пулю сейчас приходилось не только в лоб от наступающих немцев, но и в спину — к сожалению, и в родном Отечестве хватало гнили, готовой выстрелить из-за угла.
Впереди темной стеной вставал лес. Сейчас он казался единственным спасительным оплотом. Я любил лес. Я в нем, почитай, вырос. Но отсиживаться в кустах и ждать у моря погоды я точно не собирался. Враг пришел на мою землю, и я буду его убивать.
Я пересек невидимую черту опушки, ныряя под спасительную сень вековых деревьев. Остановился, тяжело дыша, и на секунду обернулся, глядя на полыхающую деревню, над которой поднимались жирные столбы черного дыма. В груди защемило от тяжелой, бессильной ярости.
Похоронить бы их всех… По-человечески. Но сейчас нужно было выжить.
Или не все потеряно? Два танка выезжали на поле и устремлялись в сторону немцев. Один по дороге, другой по полю. Но два… всего лишь… [история с танками и танкистом описана со слов очевидцев].
Хлесткий, бьющий по перепонкам выстрел танковой пушки резанул ухо. Снаряд лег кучно — прямо в серо-зеленую массу фашистов, скапливающуюся у крайних изб. Я зло оскалился. Наша угловатая, клепаная «тэшка», внезапно оказавшаяся здесь самым грозным аргументом, перла вперед, выплевывая сизый дым. Противотанковой артиллерии у немцев пока не было, а значит, машина могла жить.
Но боковым зрением я уловил движение. Слева, метрах в ста от меня, из неглубокой ложбины вынырнула сутулая фигура. Немец рванул наперерез танку. В откинутой назад руке тяжело болталась длинная деревянная рукоять, увенчанная громоздким букетом взрывчатки. Связка.
Я рухнул на колено, машинально вскидывая винтовку. Приклад жестко вмялся в плечо. Вдох. Выдох. Задержать дыхание. Мушка пляшет, пытаясь поймать бегущего врага, но дистанция слишком велика для верного выстрела навскидку. И тут немец сделал мне подарок. За десяток метров до танка он резко затормозил, упираясь сапогами в землю, и весь подался назад, вкладывая корпус в тяжелый бросок.
Фигура замерла. Миг.
Плавно, тягуче выбираю спуск.
— Бах!
Приклад лягнул в плечо, запахло кислым порохом. Немца словно сбило невидимым бревном. Он нелепо взмахнул руками и рухнул лицом в затоптанную траву. Спустя секунду там, где он упал, с гулким, рвущим землю «Ба-бах!» сдетонировала выроненная связка, подняв грязный фонтан земли пополам с дымом.
«Тэшка», Т-26, проскочила сквозь этот дым, огрызаясь длинными пулеметными очередями. Я уже подался вперед, собираясь рвануть в кильватер за спасительной броней — за ней уже пристраивались несколько осмелевших бойцов. В груди даже шевельнулась шальная надежда на контратаку.
И тут все рухнуло.
Надсадный, воющий скрежет фрикционов перекрыл звуки стрельбы. Танк дернулся, гусеницы бешено замолотили грязь, но машина не сдвинулась ни на дюйм. Засела. Намертво, по самое брюхо. Фигурки красноармейцев, только что бежавшие за броней, брызнули в разные стороны, мгновенно осознав, что превратились в мишени. Танк еще отчаянно огрызался, прижимая немцев к земле, но это была агония.
А внизу, в деревне, продолжалось методичное, безжалостное избиение потерявших хоть какую организованность бойцов 63-го корпуса 21-й армии. Я смотрел на этот ад и с холодной ясностью понимал: будь здесь сейчас хоть с десяток крепких командиров, способных наганами и матом сбить ополоумевших людей в цепь — немцы бы умылись кровью.
Да, потом они бы откатились, вызвали минометы, навели по радио воющие «лаптежники» и смешали бы деревню с землей. Но это дало бы нам главное. Время. Время, чтобы увести тех, кто еще может держать оружие. Дороги на юг и восток наверняка уже перерезаны их мотоциклистами, но этот лес за спиной — наша последняя спасительная брешь.
— Чего встали, товарищ командир? — хриплый, срывающийся голос выдернул меня из мыслей.
Рядом, тяжело дыша, стоял красноармеец. Тот самый, что еще минуту назад прятался за стволами, готовый дать деру. В глазах — дикая смесь паники и надежды на то, что я знаю, что делать.
Я передернул затвор винтовки. Лязг металла прозвучал неожиданно громко.
— Товарищ лейтенант, почему вы стоите? Почему в лес не уходите? — голос его дрожал, глаза шальные, блуждающие.
— Отставить панику! — процедил я, глядя ему прямо в глаза. — Готовься к бою!
— Я?
— Зря заступился! Ты, твою мать, боец Красной Армии! Ссаться в детсве нужно было! П
Он смотрел на меня с надеждой, как ребенок ждет неминуемого смягчения родительской сердитости. Нет… Такого не будет. И он понял это. Хотя то и дело бросал взгляды с завистью в сторону.
Именно сюда, в зелень, и тянулся ручеек беглецов. Одни неслись сломя голову, многие побросав винтовки, другие отходили перебежками, огрызаясь огнем. Но по большей части, завидев меня, офицера, да который еще и сам не драпает, а готов воевать, паникеры, трусы и просто растерявшиеся бойцы старались убегать в лес вдали от меня.
Я ловил взгляды на себе, чувствовал их подсознанием, чуйкой. Кому-то было стыдно за свое малодушие, иным — нет. Первых организовать бы. Вторых наказать бы.
Тем временем, на помощь одному танку, застрявшему в поле, пришел второй. Правда издали, но танкисты старались отсекать немцев, стремящихся теперь уже взять советский танк и не взрывая его. Трофей. Может быть, но пока так отчаянно огрызающийся, что колом встанет идея взять технику целой.
И тут мой взгляд зацепился за одну группу отступающих. Человек шесть-семь отходили на удивление слаженно, образовав живой щит вокруг одного бойца. Тот — погранец, судя по форме — бежал к лесу, намертво прижимая к груди какой-то сверток. Настолько ценный, что ради него солдат бросил оружие, винтовку, но был с пистолетом. Полковое знамя? Очень похоже.
— Да что ж я такой непоседливый… — криво усмехнувшись, процедил я сквозь зубы. Ирония была защитной реакцией, сожалеть о принятом решении времени не оставалось.
Я рванул навстречу отступающим. Не бегущим, а отдающим свои жизни за нечто… Если за флаг, то уважение мое безмерно. Чуть отбежал вперед, к полю, от леса. Сапог едва не запнулся о валяющуюся в пыли винтовку.
— Бери винтовку и служи! — жестко припечатал я, обращаясь все еще бывшему неподалеку, но с надеждой смотрящего в лес, трусливому парню в форме красноармейца.