Страница 8 из 74
Глава 3
Жлобинский район. Деревня Хальч.
17 августа 1941 года
Старший лейтенант зыркнул на него с какой-то детской, нелепой обидой, уязвленный тем, что у него перехватили власть, но благоразумно промолчал.
Я плавно, чтобы не спровоцировать пальбу, поднял ладони. Затем так же медленно толкнул дверцу машины, поставил одну ногу на сухую землю и попытался чуть резче приподняться, чтобы выйти из кабины. В этот миг я рефлекторно зажмурился, ожидая удара: рука армейского лейтенанта предательски дернулась, и мне на долю секунды показалось, что он на нервах сейчас всадит в меня пулю почти в упор. Смерть дохнула в самое лицо. Но выстрела не произошло.
— Старший лейтенант, мешаете. Это по моей части, сказал особист небрежно, но жестко отодвинул ствол офицера. — А то еще с перепугу ненароком пристрелишь товарища… — сотрудник НКВД перевел на меня тяжелый, сканирующий прищур, словно просвечивая рентгеном до самого дна души. — Или гражданина. А может быть, и врага.
Я к этому моменту уже стоял у открытой дверцы с поднятыми руками, физически ощущая спиной прицелы солдат.
— Документы! — бросил он и вдруг… откровенно, широко зевнул.
Это было так обыденно. И глядя на него, мне и самому нестерпимо захотелось зевнуть. Такая напасть, эта хроническая, непроходящая усталость перекинулась здесь на многих бойцов. Интенсивная, изматывающая оборона и непрерывные бои просто не оставляли людям шанса на сон. А те новобранцы, чья психика еще не адаптировалась к мясорубке войны, банально не могли сомкнуть глаз под непрекращающийся, давящий на уши грохот артиллерии.
— Горохов, Лапкин! Взять на мушку. Конвоировать задержанного ко мне, — коротко рубил приказы политрук.
А старший лейтенант так и продолжал стоять молчаливым истуканом. Мне даже показалось, что он с явным облегчением выдохнул, осознав, что ответственность за этот сложный инцидент сняли с его плеч.
Политрук тем временем подошел к пассажирской двери. Внимательно, уже в третий раз, проверил, действительно ли мертв комкора — хотя черная, с запекшейся кровью дыра у виска красноречиво вопила о том, что шансов там не оставалось никаких. Убедившись, чекист холодно кивнул своим мыслям, уселся за руль, с хрустом воткнул передачу и дал по газам.
Он обдал меня сизым выхлопом, проезжая мимо. А я зашагал следом по пыльной обочине — уже без ремня, чувствуя себя странно беззащитным, под конвоем и глухой лязг затворов за спиной.
Предполагал ли я, что меня ждет именно такой жесткий прием? Безусловно. Глупо было бы надеяться на горячий чай и дружеские объятия. Иначе в этой мясорубке просто и быть не могло. Особенно сейчас, в сорок первом, в этой страшной, непонятной войне, где линия фронта напоминала лоскутное одеяло, сквозь прорехи которого в наши тылы щедро лились вражеские диверсанты.
Я сам только что был тому кровавым свидетелем. Половина из той группы, которую я навсегда уложил отдыхать в лесу, переговаривалась в бою на таком безупречно чистом, литературном русском языке, что мороз продирал по коже. Переодень этих тварей в форму командиров РККА — и они под личиной своих просочатся прямо в расположение штаба дивизии или даже корпуса. А уж там, добравшись до узлов связи и складов, натворят таких катастрофических бед, что не приведи Господь. В условиях всеобщего хаоса это означало бы смерть тысячам.
«Злая гэбня»… Клише из моего покинутого будущего. Я ждал встречи с ней с холодным любопытством и затаенной тревогой. Мой взрослый разум прекрасно понимал, в какой колоссальной растерянности, в каком аду находилась эта структура в самые первые месяцы войны.
Когда из всех щелей, пользуясь неразберихой и всеобщей паникой, лезли реальные предатели, обученные диверсанты, откровенные трусы и сеющие ужас паникеры. Сидя в уютном кресле в прошлой жизни, хотелось всех судить и раздавать ярлыки.
Мы сидели в душной, пропахшей махоркой и сырой землей избе.
— Как погиб командир корпуса Петровский? — тяжело уронил слова сидевший за хлипким столом политрук.
Он спрашивал это глухим, надтреснутым голосом абсолютно обреченного человека. Не просто смертельно уставшего от бессонных ночей, а именно того, кто внутри себя уже готов был сорваться, заорать во всю глотку, что всё пропало и фронт рушится. Но он нечеловеческим усилием воли давил в себе этот крик, цепляясь за остатки выдержки, чтобы самому не превратиться в того самого паникера, которых он по долгу службы обязан был выявлять и ставить к стенке.
Он был относительно молод. По крайней мере, по сравнению со мной — сорокашестилетним мужиком, который оставил где-то там, в недосягаемом будущем, целую жизнь. Но диссонанс ситуации заключался в том, что сейчас я сидел перед ним в теле совсем еще мальчишки. Лет двадцати двух лет, не больше. Да, точно, двадцать два — память реципиента услужливо и четко подкинула эту цифру.
Мальчишка… этот, я, с позволения сказать, пацан, прошел спецшколу НКВД, сейчас должную базироваться в Чонках, поселке у Гомеля. Да, это были краткосрочные курсы, такие школы срочно создавались в прифронтовой зоне для подготовки подполья и диверсантов. Но все равно, абы кто туда не попадал И еще он, я, прошел курсы снайперов… Мальчишка… Мама у него учительница немецкого, так что парень знал этот язык, как второй родной.
Да и бывают ли на войне мальчишки? Разве ставший на ящик, чтобы добраться до станка, десятилетний парень, выдающий норму изготовления снарядов… Это его мальчишкой назвать? И сколько таких, кто и сражался. Так что лет мне очень даже прилично.
— На колону напала диверсионная группа немцев. Возможно, из «Бранденбурга-800»… — начал было я по-военному описывать картину кровавого боя в лесу, и тут же осекся, поняв, что сболтнул лишнего.
Меня мгновенно перебили.
— Что еще за «Бранденбург» такой? — голос политрука изменился до неузнаваемости.
Налет усталости сдуло, как пепел на ветру. Теперь на меня в упор смотрели холодные, колючие глаза гончей, внезапно почуявшей свежий кровавый след. Словно бы гончая взяла след. Да он на своем месте! Чует, в чем соль.
Вот только у меня внутри неприятно похолодело. Нужно было жестко фильтровать всё, что выдает мой язык, отягощенный знаниями послевоенной истории. Хотя я был почти уверен, что о существовании этой элитной диверсионной организации абвера, направленной на подрыв советского государства (а до этого успешно развалившей тылы Польши), в НКВД уже должны были хоть что-то слышать. Но, видимо, я бежал впереди паровоза. Пришлось спасать ситуацию и импровизировать на ходу.