Страница 10 из 74
— Никак нет, не могу знать. Мы до деревни так и не доехали, — четко по-военному отрапортовал я. — Засада была раньше. Но плотные звуки артиллерийского боя и пулеметной трескотни были впереди. Километрах в семи, не больше.
— Понятно… Иди пока, посиди, — лейтенант устало потер переносицу. — Я опергруппу на место уже отправил. Как вернутся, сличим показания, тогда и поговорим детально.
Он небрежно, не глядя, махнул рукой конвоиру, застывшему у дверей. Тот тут же ткнул меня стволом в спину: «На выход!».
Уже через пять минут меня втолкнули в отдельную избу, переоборудованную под временную гауптвахту или камеру предварительного заключения. Окна здесь были наглухо заколочены досками, внутрь пробивались лишь тонкие полоски дневного света, выхватывая танцующую в воздухе пыль. Пахло кислым потом, прелой соломой и животным страхом.
В камере, кроме меня, находились еще трое. Один, совсем молодой боец в изодранной гимнастерке, забился в дальний угол. Он обхватил колени руками, мелко трясся и непрерывно, взахлеб рыдал. Его сломанная психика не выдерживала, и уже через пару минут этот скулеж начал откровенно бить мне по нервам, вызывая глухое раздражение.
Остальные двое держались иначе. Они сидели на лавке вальяжно, с высокомерной, откровенной ленцой. Я стоял у порога, молча оценивая обстановку. Опыт подсказывал не спешить с приветствиями, не желать «вечера в хату». В этой мутной воде первых месяцев войны было совершенно непонятно, с каким именно отребьем — уголовниками, дезертирами или мародерами — меня свела судьба.
Вдруг один из сидящих мужиков небрежно поднялся. Он подошел к рыдающему парню и, лениво размахнувшись, с садистским удовольствием пробил скрученному от страха бойцу тяжелым сапогом по ребрам. Раздался глухой вскрик. При этом он следил за моей реакцией.
— О, командирчик пожаловал, — протянул второй, не вставая с нар. Голос его был хриплым, с издевательской хрипотцой.
Я шагнул вперед, сжимая кулаки.
— Чего бойца бьете? — мой голос прозвучал сухо и угрожающе тихо.
Хотя вопрос хотелось задать особисту. Почему эти, явно же деструктивные элементы, не расстреляны. Немец совсем близко, тут не до судебных процессов.
Тот, что бил, медленно повернулся ко мне. В полумраке блеснули злые, колючие глаза.
— А ты с чего вдруг такие вопросы задаешь, начальник? — ухмыльнулся он, оценивающе скользя по моей форме без ремня. — И от чего сам здесь оказался? Паникер? Трус? Или как вас там еще назвали… грозные победители, которые всю границу просрали и бегут теперь до самой Москвы, поджав хвосты?
Оба борзых сокамерника уставились на меня тяжелым, изучающим взглядом волков, готовящихся попробовать на зуб новую жертву. В воздухе запахло кровью.
Я заставил себя застыть, словно изваяние. Опыт подсказывал: не спеши показывать клыки, не мечи бисер и уж тем более не начинай сейчас пафосно вещать про Родину и Сталина. Во-первых, это бесполезно. Не без оснований эти явные предатели ждут прихода немцев. Не только мрази, но еще идиоты. Но объяснять это я не хотел.
А во-вторых, я хладнокровно рассудил, что смогу выгадать для себя неплохие дивиденды, если позже, на допросе, выложу особисту всё, что эти двое упырей сейчас наболтают в камере. Надо отдать лейтенанту должное: он явно сидел на своем месте, раз вычислил и закрыл этих неприкрытых коллаборантов. Но то, что сразу не расстрелял, это он зря.
— Чего молчишь, командирчик? — с издевкой протянул второй мужик, делая размашистый, угрожающий шаг мне навстречу и недвусмысленно, до хруста костяшек, сжимая тяжелые кулаки.
— А что тут говорить? — я криво усмехнулся, глядя ему прямо в глаза. Но удержаться в роли стороннего наблюдателя до конца не смог. Внутри всё клокотало от ярости на эту мразь, сдающую свою страну. — Разве что… Почему не кричишь, что враг будет разбит, в победа будет за нами? Мы вот ждем… хиленький чекист попался, марать руки не решается. А мне уже по…
Кипел мой разум возмущенный, как пелось в старом гимне.
— Курва, красноперый недобиток, — зло сплюнул под ноги ближайший ко мне здоровяк. — Вы че, реально до сих пор не догоняете, что всё, амба? Что вашей большевистской власти капут пришел? Немцы уже под Москвой, а вы всё талдычите…
Он не успел договорить. Я не стал ждать, пока он замахнется. Резкий, пружинистый шаг навстречу — и я вбил ему в челюсть короткий, тяжелый, совершенно не изящный, но зубодробительный хук справа. Мужик крякнул и мешком осел на грязный пол, пуская кровавые слюни.
Второй с рычанием бросился на меня сбоку. Я ушел с линии атаки, жестко остановил его прямолинейный порыв прямым ударом ноги в живот — так, что тот согнулся пополам, хватая ртом воздух, — и тут же, добавив корпусом, снизу вверх впечатал колено ему в лицо. Раздался неприятный хруст. Второй улетел в глубокий нокаут, рухнув рядом с подельником.
— Зарылись под шконку, сявки! — прорычал я на чистом лагерном жаргоне, тяжело дыша. — Кто рыпнется оттуда — резать буду. Поняли, гниды⁈ На ремни, суки.
Из-за тонкой дощатой двери не доносилось ни звука, но я был уверен: там топчутся как минимум двое конвойных. И они прекрасно слышали весь этот аудиоспектакль от первого до последнего слова. И не вмешивались. Наверняка их командир приказал греть уши. Вот только зря они так… Пока они там прислушивались, эти твари успели изрядно помять пацана.
Я подошел к скулящему в углу бойцу и осторожно приподнял его за плечи. Картина была скверная. Лицо превратилось в одну сплошную кровавую маску, нос явно сломан и свернут набок. И судя по тому, как он хватал ртом воздух, когда я до него дотронулся — ребра эти суки ему тоже помяли основательно.
— За что они тебя так? — тихо спросил я, боковым зрением непрерывно контролируя двух пришедших в себя коллаборантов. Те, постанывая и вытирая кровь, по-крабьи попятились в самый дальний угол камеры и затихли там, злобно перешептываясь.
— Они… они втроем уходили к лесу, — сглатывая кровь, зашептал парнишка. Ему было больно говорить, но его явно прорвало. — Наш командир приказал стрелять по дезертирам. Я выстрелил… одного из ихних убил насмерть. А потом… потом нас сразу накрыло немецкими минами. Артобстрел закончился, наши пошли в контратаку. Санитары бегут, а тут мы лежим… Командир наш погиб. Все наши погибли. А эти двое живые остались, и я контуженный. А вокруг нас — немецкие листовки валяются. Ну, те самые, пропуски в плен, с которыми сдаваться нужно. Вот нас всех скопом и загребли…