Страница 11 из 74
Парнишка оказался на редкость словоохотливым. Даже разбитый в кровь рот и выбитые зубы не мешали ему торопливо выплескивать свою беду, отчаянно ища во мне защиты.
— Обязательно разберутся, — твердо сказал я, глядя в его глаза.
— Да? Они про Сталина рассказывают, как любят вождя, это тут только такие…
— Я сказал, что разберутся!
Сказал — но сам, конечно, ни на грош не был в этом уверен. От чудовищных, фатальных ошибок не застрахован ни один следователь, даже когда он работает в комфортном кабинете, с сытым желудком, а за окном не рвутся снаряды.
Что уж говорить про нынешнюю ситуацию… Нервы у всех натянуты до звона. Армия истекает кровью и отступает. А политруки, от которых требуют железной рукой наводить порядок и гнать людей в атаки, сами находятся в дичайшем стрессе. Всё валится из рук, кругом неразбериха, паника, растерянность. В такой мясорубке ошибок было, есть и будет страшно много. И цена каждой — человеческая жизнь.
— Слушай… а тут вообще пожрать дают? — спросил я, почувствовал, как желудок скручивает болезненный спазм. Я вдруг осознал, что зверски, невыносимо голоден.
— Да откуда? — парень пожал плечами и тут же поморщился от боли в ребрах. — Может, скоро покормят. Со вчерашнего дня тут сидим.
Я присмотрелся к нему в полумраке. Ему вряд ли было больше девятнадцати. Совсем мальчишка. Русый, в смешных рыжих конопушках, совершенно ничем не приметный паренек. Выделялись только его руки — непропорционально большие, с тяжелыми, натруженными крестьянскими ладонями, привыкшими к плугу, а не к винтовке. И при этом у него были совершенно пронзительные, по-детски ясные, кристально чистые голубые глаза. В них светилась такая отчаянная наивность и вера в справедливость, что мне стало тошно.
Чистая доска.
Tabula rasa
. Я смотрел в эти по-детски ясные глаза и понимал: кто первым впишет в них свои смыслы, тот и будет определять дальнейшее поведение этого парня. Он был невероятно внушаем. И в этой кровавой мясорубке, возможно, это было даже к лучшему. Главное — успеть хорошенько внушить ему правильные вещи, чтобы не дать перебить повестку кому-то другому.
— Посматривай за этими, пока я отдыхаю, — я кивнул в сторону угла. — Если вдруг отвернусь или усну, а они дернутся — сразу кричи. Будем наказывать жестоко.
Я сказал это нарочито громко, чеканя каждое слово, чтобы две забившиеся в угол крысы отчетливо всё услышали. Трогать и марать об них кулаки у меня больше не было ни малейшего желания. Я искренне надеялся, что совсем скоро эти твари и так встанут к стенке.
Сам же я тяжело опустился на скрипучую скамейку, облокотился затылком о шершавую бревенчатую стену, прикрыл глаза и, к своему собственному удивлению, почти мгновенно провалился в тяжелую, мутную дрему. Организм брал свое.
— Шилович, на выход! — из вязкого полусна меня грубо вырвал грозный рык конвоира. Дверь камеры была распахнута.
Да, согласно документам, да и остаткам слепка памяти, мою нынешнюю «оболочку» зовут Шилович, Иван Антонович.
Я не стал вскакивать. Медленно, с достоинством приподнялся со скамьи, всем своим видом показывая, кто здесь хозяин положения. Но этот спектакль предназначался не конвою, а тем двоим предателям, что оставались в полумраке избы.
Я остановился в дверях, медленно повернул голову и вперил в них тяжелый взгляд.
— Если хоть что-то с парнем случится, пока меня нет — я вам лично глотки зубами вырву. Усекли, суки?
Они промолчали, вжавшись в бревна. Я шагнул за порог.
Меня вновь привели в ту же избу к лейтенанту госбезопасности. Он сидел в той же позе, только лицо казалось еще более серым и осунувшимся. На столе перед ним были разложены мои документы, удостоверение личности и те окровавленные бумаги, которые я успел выгрести из карманов убитых диверсантов. Особист тер виски, пытаясь найти хоть какие-то нестыковки.
— Мои люди не смогли пробиться к месту засады, — глухо произнес он, не поднимая на меня глаз. — Напоролись на передовой дозор. Чудом развернулись и ушли. Одного потеряли. В Старой Рудне уже немцы. Скоро будут и здесь. Очень скоро…
Он наконец поднял тяжелый взгляд.
— Я тебе это говорю, лейтенант, потому что нутром чую — не скотина ты. Свой. Вроде бы свой… Да только таких «своих» сейчас… Разбираться надо с каждым. Досконально. А времени на это нет. Генерал тебе доверял, а это для меня сейчас хоть какая причина. Но… как ты у него появился, так и засада… Многое прояснить нужно.
— Разрешите вопрос!
— Ну, валяй… Только нет, я не отпущу. Машина скоро уйдет, поедешь дальше, пусть разбираются. Нужно же знать, как погиб комкор. Тут без вариантов.
— Я не про то. А почему тех двоих не расстреляли?
— А у них батальон полег весь… весь, а эти трое живы. Диверсанты? Вот и я не знаю. И времени колоть нет. Но, не сомневайся, расколю всех, — сказал он.
Я слушал особиста и не верил своим ушам. Почему он говорит таким отрешенным, глухим тоном? За одно только это откровенное пораженчество и паникерство его самого можно было ставить к стенке. Но, видимо, ситуация была действительно катастрофической. Я прислушался. Да, тяжелые раскаты артиллерии звучали уже не отдаленным гулом, а били по ушам так же звонко, как тогда, у леса. Фронт стремительно катился на нас, сжирая эти тридцать километров как нечего делать.
— Тело комкора Петровского я передал летчикам, — продолжил особист, глядя в пустоту. — Его увезут на самолете, который вторым уже прислали, чтобы эвакуировать генерала в Ставку. Он ведь приказ нарушил. Его в Москву отзывали, понимали, что здесь дело обреченное, котел захлопывается. А он своих бросить отказался… Поехал в войска, а в самолет раненного посадили.
Лейтенант замолчал, а у меня внутри все похолодело от этих слов.
— Ну, а тебя… может проще расстрелять, чем в чем-то разбираться, Шилович? — буднично, без всякой злобы констатировал чекист. — Пойми логику. Кто-то из своих вывел генерала прямо на эту засаду. Сводки с того участка фронта приходили ясные — немцы начали прорыв. Но они ударили в
других
местах! А Петровский поехал по маршруту, где было тихо, и именно там его ждали. Сдали его, понимаешь? Кто-то слил маршрут. Так это ты? Облегчи душу, лейтенант. Расстреляем по-быстрому, да и делов с концом. Всё равно все там скоро будем.
— А ты что душу мне свою изливаешь? — сказал я. — Хочешь, что бы пожалел и сказал, что да… Стреляй меня, раз нужно… Вот только кому нужно? Мне? Нет. Да и тебе не нужно. А Родине? Тоже нет. Я могу ей, Родине послужить.