Страница 75 из 93
Глава 18: Шельма
После ужина нас, пятерых прачек, надсмотрщики-сектанты вывели из столовой строем. Привели в отдельное помещение на минус первом этаже, похожее на казарму. Железные кровати, в два ряда, скрипучие, с тонкими матрасами, но после одиночной каморки здесь дышалось гораздо легче. Охранник молча закрыл дверь, провернул ключ в замке — щёлкнуло сухо. Шаги удалились. Мы остались одни.
Я уже знала Гречку. Она здесь была старшей негласно. Остальные к ней прислушивались. Я подошла к её кровати, села на край соседней.
— Гречка, — тихо сказала я, чтобы не привлекать внимания остальных. — Можно вопрос?
Она повернула голову.
— Спрашивай, Шельма. Всё равно ночь длинная.
— Меня перед прачечным цехом выпорола какая-то байкерша в кожаных штанах, плаще и маске. Это кто такая?
— Багира, — ответила Гречка. — Правая рука Лектора.
— Правая рука, — повторила я. — Значит, не просто надсмотрщица.
— Совсем не просто, — кивнула Гречка. — Если Лектор — голова, то Багира — глаза, когти и клыки.
Я нахмурилась.
Она сенс. Говорят чувствует до полукилометра. И не просто чувствует, а различает: кто свой, кто чужой, кто беглый. С клеймом на Заводе ты для неё, как лампочка в темноте.
— И это не всё, — продолжила она. — У Багиры ещё и пирокинез прокаченный. Она может поджарить человека заживо, если захочет.
— Случаи были, — добавила Гречка. — Когда кто-то слишком дерзил. Или пытался сыграть в героя. Поджигала одежду. Иногда — сразу кожу. Лектору это не всегда нравится, но он ей многое прощает.
Я опустила взгляд на свои руки в кандалах. Металл тёплый от тела, привычный уже.
— Значит лучше не нарываться, — сказала я.
— Вот именно, — кивнула Гречка. — С Багирой не играют. Не дерзят. Не смотрят слишком долго. И уж точно не пытаются сбежать так, чтобы она это почувствовала.
Я легла на кровать, уставившись в потолок. Железо тихо скрипнуло подо мной. Где-то за стенами Завода гудели механизмы, жила своей ночной жизнью эта бетонная тварь.
Я начала замечать это не сразу. Сначала казалось — обычная усталость, обычные взгляды, обычная тишина после отбоя. Прачечный цех выматывал так, что по вечерам хотелось только упасть на железную койку и не думать вообще ни о чём. Руки гудели, кожа на пальцах растрескалась и шелушилась, суставы ныли. Но потом я стала ловить моменты. Обрывки фраз. Взгляды, которыми женщины переглядывались, когда рядом проходил охранник. Они явно что-то замышляли.
И чем дольше я работала в прачечной, тем очевиднее это становилось. Иногда две из них оказывались рядом чуть дольше, чем требовала работа. Иногда Гречка могла внезапно изменить порядок задач, словно подстраивая людей так, чтобы кто-то оказался рядом с кем-то другим. Это не было хаосом. Это была система. Я поняла: либо я узнаю, что происходит, либо однажды окажусь лишней.
В один из вечеров в казарме я заметила, как три женщины собрались в дальнему углу. Они сели почти вплотную, наклонив головы друг к другу, и начали шептаться. Я встала не сразу. Медленно поднялась и пошла к ним не спеша, без резких движений, чтобы не бряцать кандалами.
Как только я подошла ближе, разговор оборвался. Мгновенно. Они подняли головы и уставились на меня. В их глазах читался немой вопрос: тебе чего?
Я остановилась, оперлась бедром о край кровати и спокойно спросила:
— Может, вы меня тоже посвятите в свою тайну?
Секунда тишины показалась вечностью. Я уже приготовилась к тому, что меня пошлют. Или хуже — решат, что я опасна.
Но тут за моей спиной раздался знакомый голос:
— Ладно. Расскажите ей.
Это Гречка неслышно подошла ко мне сзади.
Женщины переглянулись. Потом одна из них медленно кивнула.
— Мы уходим, — сказала она едва слышно. — С Завода.
Они поведали план побега в двух словах. У них есть живец. Они прячут его в прачечном цеху — там, где постоянно влажно и воняет химией, куда надсмотрщики заходят редко и ненадолго. Каждый день пьют живец, чтобы силы возвращались.
— Через пару дней будем готовы, — сказала Гречка. — Тогда и пойдём.
— Я с вами, — кивнула я. — Если не против.
Никто не возразил.
— Дар какой? — спросила одна из них.
— Паралич, — ответила я честно. — Контактный. Через кожу.
Несколько секунд они молчали, оценивая.
— Не самый удобный, — наконец сказала Гречка. — Но если догонят — сгодится. Главное — не лезь первой.
Со следующего дня мне начали давать живец пару раз в день во время работы в цеху.
Прошло тря дня, как я отпивалась живцом. Я чувствовала, как в тело возвращает упругость, как мышцы снова слушаются, как внутри появляется та самая холодная собранность. Дар мой дремал, но был рядом — тяжёлый, вязкий, готовый проснуться.
Мы не переглядывались, не кивали друг другу. Всё было проговорено и пережёвано за эти дни столько раз, что слова стали лишними. В цеху химчистки стояла привычная духота, влажный пар ел глаза, в горле першило от химии, руки ныли от постоянной работы. Я механически выполняла движения, но внутри всё было натянуто, как проволока.
Когда дверь цеха закрылась за последним надсмотрщиком, Гречка бросила короткий взгляд. Всё. Начали.
Линка шагнула ближе. Я даже не увидела, как именно она это сделала. Просто — сухой хруст, будто ломают старую доску. Потом ещё один. И ещё. Кандалы, которые мы уже считали частью собственного тела, рассыпались, как гнилая кора. Металл не выдержал её прикосновений.
Затем настал черед Гречки. Она шагнула к двери, положила ладонь на дверь. Сначала — треск краски, потом — язык пламени, один, второй. Дверь начала чернеть, дым пошёл плотной волной.
Через минуту охранники ворвались внутрь — и тут же получили кипяток в лицо. Пар, ошпаренные лица, оружие падает на пол. Мы не смотрели. Мы бежали.
Территория Завода раскрылась перед нами лабиринтом: трубы, бетон, здания, тени. Нас заметили почти сразу. Крики, мат, команды. Первые выстрелы — и тут вторая из наших включила Глушь.
Звук будто умер. Не исчез — именно умер. Выстрелы стали глухими, ватными, словно кто-то накрыл весь мир толстым одеялом. Я видела, как охранники орут, как дёргают затворы, но всё это происходило в странной, почти нереальной тишине. Только моё дыхание и топот ног.