Страница 74 из 93
Вокруг пыхтели женщины — четверо. Тоже в кандалах, с уставшими лицами. У кого-то волосы слиплись грязными верёвками, у кого-то руки были настолько опухшие, что пальцы казались одним большим красным комом. И никто даже не жаловался. Только работали — быстро, монотонно, как машины.
— Давай, новенькая, — буркнула коренастая сухощёкая женщина, даже не глядя на меня. — Ставь сюда. Сортируй. Замачивай. Не тупи.
Типичные наставления работницы, которая давно перешла на автопилот. Я вовсе не собиралась тупить. Я собиралась выжить. Раз уж другого выхода нет.
Я подошла к корзине с грязными вещами. Внутри — гора тряпья: накидки послушниц, пропитанные дешёвыми благовониями и то ли пеплом, то ли землёй; костюмы охранников — тяжёлые, с въевшейся грязью, пятнами, которые можно тереть до посинения — всё равно не уйдут; простыни и пододеяльники, местами жёсткие, как картон, местами влажные и пахнущие сыростью.
Выбрала верхнюю накидку, скривилась, но делать нечего. Поднесла к кипятку. И тут же отдёрнула руки — пар обжёг сильнее, чем я ожидала.
— Засовывай уже, — фыркнула соседка справа. — Оно всё равно хуже не станет.
Я шмыгнула носом, проверила цепи на ногах, чтобы не споткнуться, и всё-таки опустила накидку в кипящий чан.
И меня будто током ударило.
Горячая вода окутала руки моментально, обожгла до костей. Я чуть не выругалась вслух — от рефлекса. Казалось, кожа сдерётся ошмётками, и всё — конец. Но терпимо. Через пять секунд терпимо. Через десять — просто больновато. Тело, как всегда, адаптировалось.
И я начала мешать ткань. Медленно, тщательно. Грязь вылезала волокнами, вода мутнела. Пар бил в лицо, заставляя глаза слезиться.
Следующий этап — вытащить мокрую горячую тряпку и перенести на доску. Я уцепилась за ткань, вытянула её, подняла, переложила.
Взяла деревянную щетку. Упёрлась коленом в край стола, наклонилась и начала тереть быстрыми короткими движениями.
— Не тормози, — возглас сбоку.
Я ускорилась. Руки ныли. Кожа на пальцах распухла почти сразу — от горячего, от воды, от постоянного напряжения. Но я стирала. Потому что если остановлюсь — придёт надсмотрщик.
Когда ткань наконец побелела до состояния приемлемо, я взяла её, тяжёлую и мокрую, и понесла в холодный чан. Контраст оказался хуже кипятка. Пальцы свело так, что я чуть не уронила вещь обратно в грязь. Я выдохнула сквозь зубы и окунула.
Ледяная вода хлестнула по рукам, словно удар плёткой. Суставы кольнуло, дыхание сбилось. Но надо было полоскать, переворачивать, отжимать. Я делала, и каждая секунда казалась маленькой казнью. Когда отжала — руки просто дрожали.
— Вешай, — сказала сухощёкая.
И я повесила. С трудом, но дотянулась. Кандалы мешали, металл тянул вниз, но я вытянула плечи, подняла руки, цепанула верёвку и накинула ткань.
Жара в прачечном цехе стояла будь здоров. Пар под потолком висел плотным слоем, каплями собирался на ржавых балках и иногда срывался вниз, падая на плечи или шею. Вода в чанах кипела почти постоянно. Химикаты воняли так, что поначалу слёзы сами текли из глаз, а потом нос просто сдавался и переставал различать запахи — оставалось только мерзкое ощущение на языке, как будто лизнул ржавое железо. Надсмотрщиков внутри с нами не было. Они стояли снаружи.
Работали мы молча. Я тёрла щёткой накидки послушниц. Руки болели уже через час. Кожа на пальцах побелела, сморщилась, как у утопленника, а потом начала трескаться. В горячей воде это чувствуется особенно — будто в эти трещины кто-то аккуратно, но настойчиво сыплет соль. Потом — полоскание в прохладной воде, и резкая боль от перепада температуры. И снова горячая. И так по кругу. Простыни, наволочки, пододеяльники. Костюмы охраны — тяжёлые, плотные, которые набирали воду и становились неподъёмными.
Я не сразу заговорила с остальными. Ждала, что в любой момент может зайти сектант, стороживший нас. Но время шло, и никто не заходил. Тогда решила заговорить со старшей. Старшей была Гречка. Сухая, жилистая, с коротко стриженными волосами и взглядом человека, который видел слишком много, чтобы удивляться. Цепи на её ногах были затёрты сильнее, чем у остальных — сразу видно, давно тут.
— Новенькая, — сказала она, не глядя на меня, когда мы вместе вытаскивали из чана очередную партию белья. — Долго не протянешь, если будешь молчать и делать вид, что вокруг никого нет.
— Я думала, что вертухаи за нами следят, зайдут резко, увидят неположенное общение, — хмыкнула я.
— Пей, — Гречка достала откуда-то из-за котла фляжку и протянула мне.
Я сначала насторожилась. Понюхала горлышко фляжки, запах узнала сразу. Живец. Грубый, резкий, с привкусом спирта и старых портянок.
— Откуда? — спросила я.
— Не твоё дело, — усмехнулась она. — Хочешь — пей. Не хочешь — не пей.
Я сделала глоток. Горло обожгло, желудок скрутило, но через несколько секунд по телу разлилось тепло. Усталость чуть отступила, в голове прояснилось, а где-то глубоко шевельнулся мой дар.
— Давно не пила, — пробормотала я.
— Ага, — кивнула Гречка. — Видно.
Я посмотрела на неё, потом на остальных женщин. У всех глаза были одинаковые — уставшие, но цепкие.
— Слушай, — начала я. — А вам не кажется странным, что силы уходят? Как будто подмешивают что-то в еду, ослабляющее.
Гречка фыркнулаи и сухо рассмеялась.
— Ничего не подмешивают. Чем дольше не пьёшь живец, тем слабее становишься. А потом… — она провела пальцем по горлу. — Или сходишь с ума, или начинаешь перерождаться.
— Но нам же его не дают, — возразила я.
— Дают, — спокойно ответила Гречка. — Просто не так, как бы ты хотела.
Она наклонилась ко мне ближе.
— Когда у кого-то совсем край. Когда пленница уже не может работать, падает, глаза мутнеют. Тогда к ней ночью приходят. В келью. Лично. Под присмотром сектанток. Дают живец — ровно столько, чтобы снова могла работать. И всё.
Я молчала, переваривая услышанное.
— Поэтому все думают, что их медленно травят, — добавила она. — Каждая думает, что её травят. А на самом деле — держат на коротком поводке.
Я сделала ещё глоток из фляжки и вернула её.
— Спасибо, — сказала тихо.
Гречка кивнула.
— Привыкай, Шельма. Прачка — это надолго. Тут не убивают быстро. Тут стирают. Медленно. Пока от тебя не останется только тряпка.