Страница 71 из 93
Свет тусклый, ровный, усыпляющий. Тишина такая, что слышно, как стучит сердце. И от всего этого меня начало аккуратно, мягко, но неотвратимо заваливать в сон. Я прилегла. Не потому что решила отдохнуть, а потому что организм сказал: Хватит, дура, ляг уже. И я послушалась. А что ещё оставалось?
Почти провалилась в сон. Почти. Уже начинало растворяться напряжение, уже тело проваливалось в эту густую, вязкую пустоту, когда дверь дёрнулась, замок щёлкнул так громко, будто по металлу ударили молотком. У меня сердце прыгнуло к горлу. Я рывком поднялась, даже закашлялась от резкого движения.
В дверях — сектантка. Как всегда, бесшумная. Лицо под капюшоном — тень. Голос — ровный, без эмоций:
— Выходи.
Я вышла. Тут же — другая, вторая. Встала сбоку, перекрыв возможность шагнуть куда захочу. Не хватала, не угрожала — просто встала. Оглянулась. Коридор длинный, светлый, чистый. Люминесцентные лампы залили всё белым светом.
И я сразу заметила — мы не одни. Вдоль коридора, у других дверей — девушки. Такие же сонные, такие же потерянные или наоборот — собранные в комок, напряжённые.
Одна из надсмотрщиц шла от двери к двери, и из очередной кельи выходила новая пленница. Механика. Поток. Конвейер. Сравнение неприятное, но подходящее.
Через пять минут всё закончилось.
Колонна собралась сама собой — никто не отдавал команд, но всем было понятно: идти надо за той, кто первая двинулась к лифту. Я оказалась примерно в середине колонны. И тут же заметила, что на остальных пленницах не было кандалов. Ни цепей, ни стальных браслетов, ничего.
Колонна двигалась медленно, но уверенно. И вот мы дошли до грузового лифта, который доставил меня вниз. Мы зашли внутрь. Девушки — вперёд, надсмотрщицы — последними, перекрывая выход. Лифт дёрнулся и поехал вверх. Медленно, размеренно, скрипя пружинами.
Через минуту лифт остановился, двери разошлись, и нас, как стадо, выпустили на первый этаж. Здесь пахло холодом, бетонной пылью и улицей. Сектантка впереди сразу махнула рукой, и колонна сама собой тронулась вперёд.
Я не успела и шагнуть, как поняла: остальные уже знают маршрут. Идут в нужном направлении ровно, спокойно, будто каждое утро у них так начинается. Меня пробило лёгким холодком. Слишком дисциплинированные. Слишком послушные.
Маршрут был знаком наполовину. Сейчас нас вели прямым путём к столовой — той самой, где напоили чаем дружбы.
Я всматривалась в спины впереди: ни одного ошейника, ни одного браслета; ни цепей, ни зажимов, ни блокираторов. Руки у всех свободные. Плечи голые. Никаких следов на запястьях. Всё будто нормально, словно это не пленницы, а обычные работницы, которые идут на завтрак по расписанию. Только глаза у всех одинаковые — выгоревшие. А у меня в голове стучало одно: почему они не сопротивляются?
Пленниц около десятка. Десять иммунных, каждая минимум с одним даром. Пусть у некоторых дар вроде заживления ран или разогрева воды: всё равно десять человек с дарами могут организовать совместно очень сильную атаку. Так почему никто даже не пытается?
Я мысленно перебирала варианты, стараясь не поворачивать голову. Лишних движений здесь лучше не делать. Мой ошейник звенит при каждом шаге, цепь тянет плечи назад — а у них ничего. Чистые шеи. Чистые ключицы. Сектантки идут рядом, смотрят чуть поверх голов — даже не опасаются. Значит, опасность устранена каким-то другим способом. Ответа у меня не было. Только неприятный комок под рёбрами.
Мы дошли до столовой. Девушки шагнули внутрь, как по команде. Одновременно сели за длинный деревянный стол у раздачи, за которым сидели вчера мы.
Я тоже села одновременно со всеми. Через несколько минут две женщины в фартуках, похоже кухонные работницы, принесли всем железные миски с кашей, стаканы с компотом и хлеб. Вся еда была свежая, даже вкусная. Похоже сектанты заботились о том, чтобы рабы не голодали.
И ещё одна вещь бросалась в глаза — кроме нас в столовой не было других рабов мужчин. Из мужчин были только надсмотрщики в черных костюмах. Неужели кормёжка разделена по полу? Женщин держат отдельно. Скорее всего — и используют отдельно.
Одну мысль я гнала от себя, но она возвращалась снова и снова: эти пленницы сломаны. Не сломаны физически — сломаны внутри. Что-то в них отключили. Выжгли. Забрали возможность сопротивляться, принимать решения, проявлять инициативу. И чем дольше я смотрела на них, тем холоднее становилось мне внутри. Потому что я не знала, как именно это сделали — и могут ли сделать так же со мной.
Сектантка хлопнула входной дверью.
— Ешьте.
Голос, как всегда, ровный. Не угрожающий. Не злой. Просто ставящий точку.
Все вокруг синхронно наклонились над мисками. Я тоже. Привлекать к себе лишнее внимание точно не стоило.
После быстрого завтрака нас отвели в цех по производству пасты, которой сектанты наносили метки новоприбывшим.
Цех встретил нас сильным химическим запахом. Помещение было с высоким потолком. Вдоль стен тянулись ряды длинных столов, за которыми стояли пленницы, каждая на своём участке. Сектантки-надсмотрщицы ходили между рядами, внимательно наблюдая за работницами, чтобы те не умыкнули реагенты.
Меня поставили в самое начало, где начиналась цепочка всего производства — первая стадия. На столе стояли металлические ванночки, мерные стаканы, две прозрачные банки с порошком разного цвета — один серо-белый, другой слегка зеленоватый — и пластиковый контейнер с вязкой мутной жижей.
Рядом со мной поставили худую девушку лет двадцати. Волосы коротко обрезаны, под глазами синяки — не от ударов, от усталости. Склонилась ко мне, кивнула на инструменты:
— Я покажу. Смотри внимательно.
Голос тихий, ровный. Руки работают быстро.
— Берёшь две мерки вот этого, — она показала на сероватый порошок. — Потом одну мерку зелёного. Смешиваешь всухую. Только не быстро, иначе пылить начинает.
Я повторяю её движения. Порошок хрустит под пестиком в ступке. Она кивает.
— Теперь шесть миллилитров жижи. Не пять, не семь. Шесть. Эти твари любят точность.
Жижа плюхается в смесь, и она почти сразу начинает подниматься — не пениться, а расти как тесто.
— Мешай медленно, — шепчет она.
Я мешаю. Получается паста — плотная, тугая, словно размятый резиновый клей.
— Затем эту пасту отдаешь на следующий стол, когда накопится целый ковшик, — говорит девушка и переливает готовую пасту из ступки в металлический ковшик.