Страница 70 из 93
Глава 16: Шельма
Меня вывели из ангара три женщины в балахонах. Рука всё ещё пульсировала тупой, тяжёлой болью — не как от ожога, а как от укуса какого-то тропического паразита, который вцепился и теперь сидит под кожей и ждёт.
Пророчицы шли рядом молча, размеренно. Их балахоны почти не шуршали. Сектантки ступали легко, будто не по бетонке шли, а по толстому слою мха. Я же — бряцала. Ошейник тёрся о горло, кандалы на руках тянули цепи, и каждый шаг отзывался железным лязгом.
Вывели на открытую площадку между цехами. Сверху давило серое небо. Воздух — кислый, вонючий, как будто в нём смешали пары от химикатов, тухлую воду и запах старого дизеля. Тут этим пропитано всё. Даже тени. Справа возвышались какие-то производственные здания. Слева стояли ряды старых контейнеров, покосившихся, ржавых.
Я шла, и туман словно оживал под кожей — липкий, с привкусом металла. В какой-то момент на секунду закружилась голова, и я машинально выдохнула порывисто, чтобы прогнать дурноту. Пророчица, шедшая впереди, бросила через плечо:
— Не падай. Не здесь.
Я выровняла дыхание и пошла дальше.
Когда мы свернули за угол, я заметила, что охранников здесь нет. И тогда я решила проверить, насколько сектантки меня контролируют.
Первая ведущая шла близко — на расстоянии вытянутой руки. Я слегка подалась вперёд, выдвигая плечо. Цепь тихо звякнула — я мгновенно остановилась, дала ей зависнуть, чуть ослабнуть, и только тогда медленно подставила ладонь. Не хватало, чтобы они заметили. Осторожно, как вор-карманник, снимающий кошелёк, я провела пальцами по её рукаву. Контакт был. А реакции — нет.
Ни дёрганья, ни напряжения мышцы под тканью, ни микроспазма — ничего. Как будто поверхность мёртвая. Как будто я трогаю холодный камень. Дар внутри меня тоже не шевельнулся. Даже не не попытался проявиться. Я едва не оступилась.
Так не бывает, чтобы дар не сработал совсем. Что-то да проявляется всегда — даже если у кого-то защита, даже если человек сильнее. Есть отдача. Есть сопротивление. А тут — словно провела по пустоте.
Я уже хотела повторить попытку, но пророчица передо мной сказала:
— Не напрягайся.
Она даже не обернулась. Просто сказала. И я поняла — да, они что-то знают. Или чувствуют. Или видят меня так, как я не вижу сама себя. Дар — не пророчицы глушат. Что-то другое.
И только позже, когда мы дошли до старого грузового лифта, и цепи врезались мне в запястья так, что согнуть пальцы стало тяжело, я догадалась: ошейник. Железная дрянь на шее. Как только мысль проскочила, ошейник будто сжал горло — или мне показалось.
Лифт был древний, огромный, с вмятинами по бокам и ржавыми полосами, будто его раньше тащили боком по земле. Пророчица нажала кнопку, и кабина дернулась, заскрипела, начала подниматься на пару миллиметров, потом — резко упала вниз. Мы поехали. Вибрация через ноги пробирала всё тело.
Ехали недолго. Через пару минут лифт дёрнулся, замер на месте, и металлические створки разошлись. Первой шагнула одна из пророчиц — та, что стояла справа. Она двигалась плавно, беззвучно. Я пошла за ней, цепи на руках звякнули лениво.
Коридор встретил нас влажным воздухом, пахнущим ржавчиной и старой проводкой. Свет — белый, холодный, от моргающих люминесцентных ламп на потолке. Стены гладкие, серые, с тянущимися по ним электрическими проводами. И тишина такая, что даже шаги пророчиц звучали приглушённо, как будто землю накрыли плотным войлоком.
Мы двинулись вперёд. Справа — дверь. Слева — ещё. Некоторые приоткрыты, словно кто-то вышел, да не до конца закрыл. Я бросала взгляды в приоткрытые дверные проемы. Маленькие комнаты. Метров по пять, не больше. Узкая кровать, железная, у стены. Тумбочки нет. И пустота. Я поняла — это кельи. Пророчицы вели меня прямо по коридору. Я же — лишь шагала и считала двери.
Мы остановились у одной из приоткрытых дверей.
— Входи, — сказала тихо одна из пророчиц.
Голос был мягкий, но мёртвый. В нём не было ни угрозы, ни сочувствия — ничего.
Я вошла.
Пророчицы молча сделали шаг назад. Дверь закрылась. Короткий щелчок замка, и после него — тишина. Я осталась одна.
Комната была выше, чем я ожидала. Подняла голову. Потолок уходил вверх метра на четыре, может, больше. Лампа вмурована прямо в потолок, закрыта частой решёткой, словно клетка для светляка, за которого заранее решили, что жить он будет недолго.
Я повернулась в комнате. Стены — ровные, гладкие. Келья казалась выхолощенной — будто её только что выдраили и выжгли огнём. Ни пылинки, ни царапины. Вот что меня всегда пугало больше всего: не грязь, не вонь, не кровь. А такие места — где люди ходили, жили, умирали, но следов нет. Никаких.
Я шагнула к кровати. Кровать узкая. Покрывало — грубое, будто из мешковины. Матрас — тонкий. Присела, и он почти не промялся. Цепи на кандалах снова зазвенели. Этот звук в таких местах — враг. Он отражается от стен, заполняет комнату так, что кажется, будто здесь не одна я, а целая толпа тех, кто не может выбраться.
Осмотрелась ещё раз. Мой взгляд устремился на лампу под потолком. Высоко. Даже если залезть на кровать — не достать. А темнота была бы моим преимуществом.
Ещё в углу рядом с дверью я увидела санузел. Железная раковина и рядом железный унитаз. Да это не келья, а какая-то одиночка. Но тут я заметила в стене рядом с собой выключатель. Нажала. В стене рядом со мной загорелся встроенный в светильник. Свет от него упал на кровать. Теперь стало немного посветлее, и чуть поодаль от кровати я заметила табуретку, на которой лежало несколько книг. Ну хоть так.
Я откинулась спиной к холодной стене. И тут, в этой глухой камере, под тусклым светом решётчатой лампы, я впервые ощутила не отчаяние, не страх, а злость.
Меня сюда загнали. Одели ошейник. Отключили дар. Решили, что теперь я — вещь. Трофей. Материал для их сектантских дел. И вот эта злость — именно она, а не дар — всегда спасала меня раньше.
— Ну что, — сказала я тихо, почти шёпотом. — Посмотрим, кто кого.
И начала думать дальше.
Не знаю, сколько времени я уже сидела в келье — часы здесь превращались в пластилин: тянулись, меняли форму, и совершенно невозможно было понять, сколько прошло. Может, два часа. Может, шесть. Может, и вовсе сорок минут.
Сначала я была заряжена как пружина: думала про побег, перебирала варианты, прикидывала, что можно сделать с единственной кроватью, с решёткой на лампе, со стеной — хоть с чем угодно. Но энтузиазм начал улетучиваться, как будто где-то в вентиляции стоял невидимый насос, высасывающий силы.