Снежная семья или любовь для чудовища

Глава 29. Гуннар и цена власти

Гуннар

Я не спал почти всю ночь. Сон никак не приходил. Не потому, что в доме было холодно, шумно или неудобно. Центральный дом держал тепло лучше многих построек в Веридисе. В очаге ещё тлели угли, стены не пропускали ветер, меха на лавках пахли дымом, снегом и домом. Всё было так, как должно быть в жилище альфы: крепко, надёжно, достаточно просторно, чтобы принимать людей, и достаточно защищённо, чтобы пережить долгую зиму.

Но я всё равно не спал. После разговора в доме Рагнара я вернулся в центральный дом один. И вовсе не потому, что мне хотелось одиночества. Одиночество давно перестало быть желанием. Оно стало частью должности. Чем выше человек стоит, тем чаще рядом с ним много людей — и тем меньше тех, перед кем он может позволить себе не быть собранным.

Просто некоторые решения альфа должен донести до себя прежде, чем их услышат остальные.

Дом был тихим и слишком большим для одного мужчины и маленького волчонка, который всё чаще ночевал не здесь. Раньше я не замечал этого так остро.

После смерти его матери тишина в доме стала другой, но тогда она была нужна. Ральф слишком долго просыпался от собственного зверя, слишком часто метался, слишком плохо понимал, где заканчивается страх и начинается ночь. Дом должен был быть спокойным. Тяжёлым. Предсказуемым. Без лишних голосов, без чужих шагов, без случайных прикосновений.

Я думал, что так защищаю его. Может быть, так и было. Но сейчас, стоя посреди зала, я вдруг понял, насколько пустым стал этот дом, когда Ральф нашёл место, где засыпал легче.

У ног Гели или у печи Рагнара откуда можно быстро добраться до ее ног. Там, где пахло травами, хлебом, шерстью и чужой болью, которую никто не пытался выгнать силой.

Я снял меховой плащ, положил его на лавку у стены и остановился посреди зала. На столе лежали карты Веридиса. Я сам разложил их ещё днём и так и не убрал. На них были северные тропы, восточные земли Эйрика и старые границы охоты. Зимние проходы, которые приходилось чистить после каждого большого снегопада. Места, где летом ставили временные загоны. Места, где женщины когда-то уходили замуж в другие стаи, укрепляя мир. Места, где из-за женщин начинались зимние стычки. Места, где за последние годы рождалось слишком мало девочек, чтобы хоть кто-то мог честно сказать: порядок работает.

Порядок не работал уже давно. Просто все привыкли называть трещины стенами.

Эта мысль была неприятной. Где-то глубоко я знал это давно. Видел в разговорах старших женщин. В напряжённых лицах отцов, у которых росли дочери. В слишком жёстких брачных переговорах. В молчании молодых мужчин, понимающих, что их шансы на дом и семью становятся всё тоньше с каждой зимой.

Но знать и признать — разные вещи. Веридис держался как мог. Ластан держался, чтобы выжить. Стаи выживали. Многие предпочитали говорить: если держится, значит, порядок ещё цел.

Ложь.

Иногда треснувшая балка тоже держит крышу до первого тяжёлого снегопада.

Геля появилась как удар по этим трещинам. Не потому, что она этого хотела. Не потому, что пришла за властью в наш мир. И не потому, что принесла с собой беду, как шептали трусы.

Она пришла из леса истощённой, испуганной, потерянной настолько, что первые дни смотрела на мир так, будто любое тепло может оказаться ловушкой. Она не просила ни волков, ни законов, ни старых записей, ни мужских взглядов, которые теперь сходились на ней слишком часто. Иногда мир выбирает самого уставшего человека и ставит его в центр того, что давно болит у всех специально.

Я провёл ладонью по карте. Пальцы остановились у восточной границы. Эйрик. Он не уйдёт сам. Такие мужчины не уходят после первого отказа. Они делают шаг назад только затем, чтобы лучше увидеть, где слабее стена. Он увидел Гелю у ворот и Ральфа рядом с ней. Увидел, как я поставил её под свою защиту и что моё решение не просто политическое. И теперь будет искать, как обратить это против меня и против неё. Против Веридиса.

Но Эйрик был внешней угрозой. С внешними угрозами проще, их можно встретить у ворот и дать отпор сразу. А вот те, кто живёт внутри стен, опаснее, если начинают считать собственный страх заботой об общине.

Я хотел Гелю. Это было самое простое и самое опасное признание. Я могу называть это осторожнее. Например, сказать: меня тянет к ней или я чувствую ответственность. Могу утверждать, что Ральф выбрал её, и это меняет многое. Или, что её появление связано с древними законами, и я должен быть рядом как альфа. Всё это тоже было правдой. Но не всей.

Я хотел её.

Не как альфа хочет редкую женщину для дома и не как мужчина хочет красоту. И даже не как правитель хочет удобный союз.

Я хотел то, что видел на кухне: Ральф у её ног, смех в её голосе, тепло, которое не нужно завоёвывать, потому что оно рождается там, где никто не давит. Хотел прийти вечером домой и знать, что она не вздрогнет от моих шагов. Хотел, чтобы однажды она сама подняла глаза и не искала во мне угрозу. Хотел увидеть её в этом доме не потому, что закон поставил её рядом со мной, а потому что однажды она сама выбрала войти.

Я хотел невозможного: чтобы моя власть рядом с ней перестала быть опасностью и стала крышей.

И именно поэтому я не имел права торопиться. Не имел права путать собственное желание с её безопасностью. Не имел права решить, что раз я могу защитить, значит, имею право приблизиться.

Самая опасная ложь власти начинается не с жестокости, а с уверенности: я знаю лучше.

Я стоял над картой и думал об этом, когда в дверь постучали. Стук был короткий, не осторожный, но и не наглый.

Ханнер.

— Войди, — сказал я.

Дверь открылась.

Он вошёл, стряхивая с плеч снег. Разбитая губа уже начала темнеть, и левая сторона его рта припухла, отчего привычная полуулыбка стала чуть кривее обычного. На лице — всё та же лёгкость, будто он готов был назвать собственную рану новой попыткой природы украсить его ещё сильнее. Но глаза были серьёзные. А значит, шутки сегодня будут только верхним слоем.

— Варн молчит, — сказал он без вступления.

Я поднял взгляд от карты.

— Сив?

— Исчез.

Молчание стало плотнее.

— Когда?

— После того, как Финна побежала к Илве. Я отправил двоих к старым загонам. Пока пусто.

Я тихо выругался, но Ханнер услышал. Он всегда слышал больше, чем должен был.

— Думаешь, Эйрик? — спросил он.

Я посмотрел на восточную часть карты.