Страница 96 из 145
— Думаю, Эйрик не стал бы сам пачкать руки сонным корнем. Он слишком умён для грязной работы, которую могут отследить до него. Но он мог дать понять, что будет благодарен за хаос.
— А Хрод?
Я молчал.
Ханнер присел на край стола, прямо рядом с картами. Получил мой тяжёлый взгляд и всё равно остался сидеть. Иногда я забывал, что младший брат умеет не только раздражать, но и не отступать, когда разговор действительно важен.
— Он старик, а не дурак, — сказал Ханнер. — Открыто не полезет. Не его способ. Но если кто-то сам решит «спасти стаю» от чужачки, Хрод потом первым скажет, что предупреждал.
— Нужны доказательства.
— Нужны. Поэтому я и не сплю, а радую тебя своим лицом.
Я посмотрел на его разбитую губу.
— Лицо пострадало.
— Ненадолго. Красота сильнее судьбы.
Я устало прикрыл глаза.
Если бы кто-то другой сказал это в такой час, я бы выставил его за дверь. Но Ханнер был Ханнером. Его шутки иногда раздражали. Иногда спасали. Иногда давали нам обоим несколько мгновений, чтобы не сказать то, к чему ещё не готовы.
— Ты должен был позвать Бьёрна раньше, — сказал я.
— Я позвал достаточно вовремя.
— Это не одно и то же.
— Зато звучит лучше.
Я открыл глаза. Ханнер уже не улыбался.
— Я не хотел спугнуть Варна раньше времени, — сказал он. — И не хотел, чтобы Финна оказалась между ним и мной, если он решит сделать глупость. Она услышала достаточно. Её нужно было убрать.
Я кивнул. Это было верно, хоть и неприятно. Слишком много людей за последние дни начали рисковать из-за того, что должно было быть простым: женщина имеет право сказать «да», «нет» или «не сейчас».
Ханнер помолчал, потом сказал тише:
— Она сегодня не отступила.
Я посмотрел на него.
— Знаю.
— Нет, ты не видел.
В его голосе было что-то такое, что заставило меня убрать ладонь с карты.
— Что именно?
Ханнер провёл большим пальцем по краю стола, будто вспоминал не слова, а выражение лица.
— Когда Рагнар сказал про сонный корень, она почти ушла в себя. Я видел. Вот прямо исчезла на глазах. Стояла перед нами, а взгляд уже где-то не здесь. В старом страхе. В том месте, откуда её до сих пор иногда приходится возвращать.
Я сжал челюсть.
— А потом?
— А потом вернулась. Сама. Потому что решила, что если речь о ней, она будет присутствовать.
Я долго молчал. Внутри поднялось чувство, одновременно похожее на гордость и на боль. Потому что я слишком хорошо понимал, сколько сил стоило ей это «вернуться». Люди часто путают силу с отсутствием страха. Особенно мужчины. Им нравится думать, что храбрость — это когда не дрожат руки, не сбивается дыхание, не хочется уйти. Удобная глупость. Настоящая сила чаще выглядит иначе: человек почти ломается, почти исчезает, почти сдаётся старому ужасу — а потом делает шаг обратно.
Геля сделала.
— Она сильнее, чем думает, — сказал я.
— Да. Но это не значит, что её можно ставить под удар бесконечно.
— Я знаю.
Ханнер впервые за разговор отвёл взгляд. Это насторожило меня больше, чем его прямота.
— А ты знаешь, — сказал он, — что если древняя сцепка подтвердится, тебе придётся делить не женщину?
Я посмотрел на него.
— А что?
Он поднял глаза и впервые за долгое время в них не было ни игры, ни попытки смягчить удар.
— Власть над собственной ревностью.
Тишина стала тяжёлой. Слова легли между нами, как нож на стол. Это была не угроза. Это был инструмент, если хватит честности им воспользоваться.
Ханнер не улыбался.
— Бьёрн выдержит, потому что он всю жизнь держит зверя на цепи. Рагнар выдержит, потому что у него терпение святого и упрямство камня. Я…
Он усмехнулся коротко и без веселья.
— Я буду делать вид, что мне легко, пока не научусь. А ты?
Я подошёл к очагу. Пламя было низким, почти угасшим. Несколько углей ещё светились, но тепла от них уже почти не было. Я взял кочергу, пошевелил поленья, и тонкие искры поднялись вверх, как крошечные злые звёзды.
— Я альфа.
— Это не ответ.
— Это единственный ответ, который у меня есть сейчас.
Ханнер покачал головой.
— Нет. Альфа умеет владеть. Тебе придётся любить так, чтобы не владеть.
Я резко повернулся.
— Думаешь, я не понимаю?
— Думаю, понимаешь. Поэтому и стоишь тут ночью, глядя на карту, будто она подскажет, как не быть человеком.
Слова были опасными. От другого я не принял бы их здесь в этом доме. После ночи, когда стая трещала на глазах, старшие выжидали, восточный альфа, возможно, уже шевелил чужими руками, а женщина, которую я хотел защитить, снова оказалась в центре угроз.
От другого — нет. От Ханнера — принял, потому что брат видел слишком много и слишком редко говорил серьёзно без причины.
Я стоял у очага, смотрел на едва поднявшееся пламя и впервые за долгое время позволил словам выйти без формы приказа.
— Я боюсь.
Ханнер замолчал. Не было от него ни шутки, ни вздоха. Даже попытки сделать разговор легче.
— Не Бьёрна, — сказал я. — Не Рагнара. Не тебя. Не того, что она выберет иначе.
Я сжал кочергу в руке. Железо было тёплым. Достаточно живым, чтобы напомнить: огонь рядом.
— Я боюсь, что в какой-то миг решу, будто знаю лучше неё, как её защитить.
Я посмотрел на брата.
— Вот тогда я стану опасен.
Ханнер сполз со стола. Лёгкость с него слетела окончательно. Он подошёл ближе, но не слишком — как будто даже со мной теперь берёг границы разговора.
— Тогда мы тебе напомним.
— Кто «мы»?
— Все, кто будет достаточно жив после первой попытки.
Я почти улыбнулся.
— Смелый.
— Нет. Просто я уже видел, как она смотрит, когда ждёт удара. Не хочу, чтобы однажды она посмотрела так на тебя.
Эти слова попали точно и глубоко. Туда, где не было ни власти, ни альфы, ни закона. Только мужчина, который хотел, чтобы женщина однажды перестала вздрагивать от его шагов.
Я отвернулся к огню.
— Я тоже.
Мы молчали долго. Дом вокруг оставался тихим. За стенами шёл снег. Где-то далеко перекликнулась ночная стража. В центральном зале пахло картами, дымом, старым деревом и братским разговором, в котором слишком мало шуток, чтобы он не оставил следов.
Утром я собрал старших у центрального дома. Это был не совет в длинном доме с тяжёлыми лавками, древними стенами, в которых каждый звук становился частью старого закона.