Снежная семья или любовь для чудовища

Глава 27. Ханнер слушает тишину

Ханнер

Я терпеть не мог стоять в углах незамеченным. Не потому, что не умел. Как раз умел отлично. Половину своей жизни я провёл где-то на краю разговора: у дверей, у столбов, возле бочек, за спинами тех, кто считал меня слишком легкомысленным, чтобы бояться моих ушей. Иногда — у очага, где все были уверены, что я слушаю только собственные шутки. Иногда — у ворот, где мужчины обсуждали важное с таким лицом, будто важность принадлежит им по праву рождения. Иногда — в тени длинного дома, где старшие говорили медленно, тяжело и всё равно слишком много.

Люди охотно говорят рядом с теми, кого не принимают всерьёз. Это вообще одна из самых удобных человеческих глупостей. Серьёзного человека боятся. Перед сильным осторожничают. Перед молчаливым взвешивают слова. Перед лекарем начинают вспоминать, что язык тоже может заболеть, если им слишком размахивать. Перед Гуннаром большинство вообще внезапно обнаруживает в себе любовь к коротким фразам.

А рядом со мной люди расслаблялись. Я же Ханнер – болтун, повеса и шут. Человек, который улыбнётся на похоронах, если решит, что покойнику стало бы смешно.

Очень удобно. Я давно сделал из этого искусство. Смеяться так, чтобы говорящий решил: я не слушаю. Перебивать ерундой ровно там, где человек от неожиданности выдаёт больше, чем собирался. Смотреть не в глаза, а на руки. Запоминать имена, паузы, недоговорённости. Уходить раньше, чем меня начнут подозревать в пользе для альфы.

Но после разговора у кухни прятаться стало сложнее. Не потому, что меня внезапно начали уважать., до этого было очень далеко. Некоторые люди скорее подавились бы собственным языком, чем признали, что Ханнер способен на что-то серьёзное, кроме неприятностей.

Просто взгляды стали острее. Те, кто смеялся надо мной вчера, сегодня прикусывали язык. Те, кто считал меня удобным балагуром, вдруг вспоминали, что у балагура есть брат-альфа, быстрые руки и память на чужие фразы. Те, кто раньше говорил при мне почти свободно, теперь замолкали на полуслове, когда я подходил слишком близко. И это все равно было поздно, потому что я уже услышал достаточно.

Я шёл от дома Гуннара к кузнице, делая вид, что просто ищу, с кем бы перекинуться словом. На самом деле искал Варна. После слов у кухни Гуннар не стал устраивать публичный разбор случившегося. И правильно. Это было бы глупо и показало бы всем что он заинтересован больше как мужчина, а не как альфа. Варн испугался бы, его друзья спрятались бы, Хрод сделал бы лицо старика, которого оскорбляют подозрениями, и община тут же разделилась бы на тех, кто «ничего такого не говорил», и тех, кто «просто беспокоится о порядке». А когда люди начинают беспокоиться о порядке слишком громко, обычно где-то рядом кто-то уже точит нож, только пока называет его мнением.

Поэтому Гуннар ни на кого не давил. Бьёрн никого не хватал. Рагнар ушёл к записям. А я просто слушал.

У кузницы пахло железом, углём и мокрой шерстью. Кузнец ругался на ученика так вдохновенно, что это почти заменяло музыку. Ученик, худой мальчишка с копной тёмных волос, стоял у мехов и пытался не выглядеть виноватым, хотя виноватым был весь целиком: от кончика носа до сапог. Двое молодых воинов спорили о ремне — один утверждал, что кожа растянулась из-за сырости, другой доказывал, что первый просто разъелся после праздника.

— Я не разъелся, — возмущался первый.

— Тогда ремень сам решил стать меньше?

— Это плохая кожа.

— Это хороший живот.

Я остановился рядом, послушал достаточно, чтобы понять: Варна здесь нет.

Кузнец заметил меня и прищурился.

— Ты чего ищешь?

— Смысл жизни.

— У меня только гвозди.

— Сойдёт, если острые.

— Иди уже.

Я пошёл. У складов тоже было пусто. Точнее, не пусто — склады никогда не были пустыми по-настоящему. Там кто-то всегда носил мешки, считал бочки, ругался на сырость, проверял замки или делал вид, что занят делом, чтобы не попасться старшим женщинам под руку. После праздника у складов было особенно много «очень занятых» мужчин. Почти все они двигались медленно и пахли вчерашней медовухой. Варна среди них не было. Лейка тоже.

Это уже было интереснее.

У северной стены ветер бил сильнее, чем во дворе. Снег здесь не лежал красиво — его срывало с крыш, собирало у забора, закручивало у старых бочек и бросало в лицо мелкой ледяной крупой. Я натянул ворот повыше и пошёл вдоль стены, на ходу отмечая следы. Они были свежие. Несколько пар. Одни широкие — возможно Варн. Другие легче. И ещё одни мелкие и быстрые.

Я обогнул стопку старых досок — и нашёл Финну. Она стояла за бочками с солью, прижав палец к губам, и смотрела так серьёзно, что я на всякий случай тоже приложил палец к губам, мало ли вдруг это новый закон.

— Ты что делаешь? — прошептал я.

— Слежу.

— За кем?

— Не знаю. Пока слежу вообще.

Я моргнул.

— Это новый уровень разведки.

Финна нахмурилась. На ней была тёплая шаль, завязанная неровно, будто она выбегала в спешке. Светлые волосы выбились из-под платка, щёки покраснели от холода, глаза горели тем опасным огнём, который появляется у людей, когда они впервые понимают: их внимательность может быть полезной.

— Смейся, смейся, — прошептала она. — А я вчера видела, как Варн говорил с Лейком после твоего разговора у кухни. Они пошли не к казармам, а к старому навесу. Потом к ним подошёл мальчишка Хрода.

Я перестал улыбаться. Вот так просто и без усилий смех ушёл сам.

— Какой мальчишка?

— Тот, что всё время носит ему послания. С кривым носом. Не знаю имени.

— Сив.

— Да! Он ещё делает вид, что хромает, когда не хочет работать.

Я посмотрел на неё с новым интересом. Финна, кажется, заметила всё: и нос, и привычку, и связь с Хродом, и направление, куда пошли мужчины. А потом спряталась за бочками, потому что решила «следить вообще». Некоторые люди рождаются разведчиками. Просто обычно им не дают карты, потому что они слишком много говорят о лентах, кузнецах и чужих взглядах.

— Ты замечаешь слишком много, — сказал я.

Финна гордо вскинула подбородок.

— Я же говорила. Просто никто не слушает.

Я посмотрел на неё серьёзно.

— Я слушаю.

Она тут же смутилась. Щёки вспыхнули ещё ярче. На мгновение Финна стала похожа не на маленького тайного соглядатая, а на обычную девушку, которой впервые сказали: то, что ты видишь, имеет значение.

Надо отдать должное, собралась она быстро. И это тоже было хорошо.

— Они говорили про травы, — сказала она.

— Про травы?