Страница 82 из 145
Я могла бы уйти. Могла бы сделать вид, что ничего не слышала. Это всегда казалось безопаснее: не знать, не отвечать, не становиться видимой. Пусть говорят. Пусть думают. Главное — не дать им увидеть, что попали. Главное — пройти другой тропой, переждать, спрятаться у Рагнара, дождаться Илвы. Старое тело уже знало этот путь. Отойти тихо. Стать меньше. Не спорить с теми, кто уверен, что имеет право говорить.
Но вчера я уже сказала «нет». И, кажется, после этого тело не хотело снова становиться маленьким.
Я вспомнила женский дом и Нерру. Её слова о том, что умная женщина смотрит, где безопаснее. Свой голос: «Решение будет моим».
Тогда это было трудно. Сейчас тоже не легко. Но если один раз поставленная граница исчезает при первом же шёпоте за углом, значит, это ещё не граница. Только обещание.
Я сделала шаг из-за угла. Женщины и двое мужчин у кухонной лавки слишком резко замолчали. Одна из женщин держала в руках мокрую тряпку. Другая — пустую миску. Мужчина у лавки опирался плечом о столб, второй стоял чуть поодаль с корзиной для дров. Лица у всех стали одинаково невинными и неприятно напряжёнными.
Я встретила их взгляды. Сердце билось где-то в горле, так сильно, что каждый удар будто мешал дышать. Ладони вспотели под рукавицами. Хотелось сжать плечи, но я удержала их ровно.
Плечи назад. Подбородок. Взгляд.
— Если хотите спросить, спросите меня, — сказала я.
Голос прозвучал ровно. Спокойнее, чем я себя чувствовала. Одна из женщин отвела глаза. Мужчина у лавки кашлянул.
— Мы ничего такого…
Как часто эта фраза шла перед самым неприятным. Ничего такого. Просто говорили. Просто беспокоились. Просто хотели понять. Просто обсуждали твою жизнь без тебя, но без злого умысла, конечно.
— Тогда и говорить нечего, — сказала я.
Я не знала, откуда взялась эта спокойная резкость. Возможно, от Илвы или Гуннара. А может быть от Рагнара, который слишком часто возвращал мне право на собственные слова. Или от собственного усталого понимания: я слишком долго позволяла людям говорить обо мне так, будто меня нет рядом.
Женщина постарше поджала губы.
— Мы просто беспокоимся о порядке.
Я посмотрела на неё.
— О порядке или о том, кому меня удобнее отдать?
Тишина стала плотной.
Мужчина у лавки перестал кашлять. Молодая женщина с миской опустила взгляд на свои руки так резко, будто миска вдруг стала невероятно важной. Другая женщина открыла рот, но не нашла слов.
И в эту тишину, как нож в мягкое дерево, вошёл голос Ханнера:
— О, если речь о том, кому кого отдать, предлагаю начать с меня. Меня можно отдать в добрые руки. Или злые. Я неприхотлив.
Я обернулась. Ханнер шёл со стороны центрального двора лениво, будто просто гулял. На плече у него висел мешок с чем-то тяжёлым, в руках — связка сломанных деревянных чаш. Одна чашка стучала о другую с глухим жалобным звуком. На его светлых волосах лежали снежинки, праздничная лёгкость уже сменилась обычным дневным видом человека, который случайно оказался полезным, но постарается это скрыть.
Выглядел он так, словно просто проходил мимо. Вот только я уже знала: рядом с Ханнером случайности редко были совсем случайными. Он остановился неподалеку, не слишком близко, чуть сбоку, чтобы его было видно, но не заслонять меня полностью.
Это тоже было новым.
Раньше он наверняка встал бы в центр внимания. Сделал бы широкий жест, улыбнулся ярче, взял весь разговор на себя и победил бы его так легко, что все забыли бы, с чего начали.
Теперь он оставил мне место. И почему-то от этого стало теплее, чем от любой защиты.
— Ханнер, — женщина постарше нахмурилась. — Это не твоё дело.
— Как же не моё? — он приподнял брови. — Вы обсуждаете женщину, с которой я вчера танцевал. Я теперь почти участник семейного совета. Очень страдаю от ответственности.
— Не кривляйся.
Он чуть наклонил голову. Улыбка осталась на его лице, но глаза стали внимательнее.
— Я не кривляюсь, — сказал Ханнер. — Я даю вам шанс понять, как некрасиво звучит разговор, когда женщина стоит рядом, а вы всё ещё делаете вид, что она предмет.
— Никто не говорил, что она предмет.
— Нет, конечно. Вы просто решаете, к какому дому её пристроить, пока она, бедная, ещё не разобралась, чего хочет. Очень тонкое отличие.
Мужчина у лавки шагнул вперёд. Пока не угрожающе, но уже достаточно, чтобы воздух изменился.
— Осторожнее, Ханнер. Не все твои шутки смешны.
— Это не шутка.
И вот тут его голос изменился. Он не стал говорить громче или резче. Просто исчезла вся лёгкость. Я почувствовала сразу эти перемены и остальные присутствующие тоже.
Тот Ханнер, который смеялся, отступил куда-то в сторону. На его месте остался мужчина с прямой спиной, холодным взглядом и слишком хорошей памятью на чужие слова. Почему-то именно так стало ясно: когда Ханнер перестаёт шутить, лучше слушать внимательно.
Он поставил мешок на снег. Медленно выпрямился. Связка чаш тихо стукнула в его руке.
— Хотите говорить о порядке? Давайте. Порядок начинается с того, что под защитой альфы женщина не становится общей темой для кухонных ставок.
Женщина вспыхнула.
— Никто не делал ставок!
— Пока нет. Но я слышал вчера, как Варн спорил с Лейком, кто первым получит право вести с ней переговоры, если Гуннар отступит.
Я похолодела. Так резко, будто снег оказался не под ногами, а внутри.
Вести переговоры. Если Гуннар отступит. Снова не я. Снова мужчины, столы, право, порядок, статус. Снова моя жизнь как предмет возможной договорённости.
Мужчина у лавки резко сказал:
— Ты врёшь.
Ханнер улыбнулся, как-то очень серьезно без веселья.
— Я много чем грешен, но слух у меня хороший.
— Ты обвиняешь воинов?
— Я называю глупость глупостью. А если кто-то из воинов обидится — пусть подойдёт ко мне, а не к ней.
— Удобно строить из себя защитника, когда сам вчера вокруг неё крутился.
Я почувствовала, как Ханнер на миг замер. Очень короткий миг, практически незаметный. И именно в этом мгновении стало ясно: удар был рассчитан. Его хотели выставить таким же. Ещё одним мужчиной, который просто раньше других тянет руку к желанному. Не защитником. Не союзником. Не тем, кто поставил границу. А участником той же игры.
Ханнер мог бы отшутиться. Мог бы резко ответить или рассмеяться и перевести всё в привычную игру. Он не сделал ничего из этого.
— Да, — сказал он тихо и четко.
Все замолчали.