Страница 83 из 145
Я повернула к нему голову. Ханнер смотрел не на меня, а на тех, кто стоял у кухни. Лицо у него было спокойным, но от этой спокойности почему-то стало больнее, чем от шутки.
— Да, я хотел ей понравиться. Да, я вчера танцевал с ней не потому, что мне была безразлична её рука в моей. Да, если вы ищете в этом мой интерес — он есть.
Тишина стала почти болезненной. Мужчина у лавки прищурился, будто уже собирался ухватиться за это признание и превратить его в оружие. Ханнер не дал ему этого сделать.
— Но разница в том, что я не собираюсь прятать своё желание за словами о порядке, выгоде и заботе о стае.
Никто не ответил. Даже снег будто перестал скрипеть во дворе. Ханнер сделал короткую паузу. Потом добавил, уже тише, но так, что слышали все:
— И если кто-то хочет обвинить женщину в том, что я впервые в жизни начал думать головой, то обвиняйте лучше сразу меня. Потому что это действительно подозрительно.
На этот раз никто не рассмеялся. Потому что это не было шуткой. Даже когда он оставлял в словах привычный изгиб, за ним стояла правда. Непривычная. Открытая. Неудобная для него самого.
Я смотрела на него и понимала: он только что сделал то, что было для него почти невозможным. Он не спрятался за лёгкостью и не сыграл как обычно. Не сделал вид, что всё это смешно.
Ханнер посмотрел на мужчину у лавки.
— А если я ещё раз услышу, что кто-то обсуждает, кому её «отдать», я принесу этот разговор на совет. С именами. И мне будет всё равно, как много людей потом вспомнят, что я болтун, повеса и вообще не лучший пример мужчины.
— Ты сам себя подставляешь, — процедил тот.
— Наконец-то разнообразие. Обычно это делают другие.
Теперь улыбка вернулась. Но она уже была какая-то другая. Усталая и даже немного жёсткая. И она появилась точно не для того, чтобы всем стало легче. А чтобы показать: разговор окончен, но предупреждение осталось.
Ханнер подхватил мешок и связку чаш, будто всё это действительно было его главным делом с самого начала.
— Геля, тебе к Рагнару?
Я не сразу смогла ответить. Горло сжалось то ли от страха, то ли от того что тело не понимало, что дальше делать и как поступать в такой ситуации. Слишком много всего случилось за несколько мгновений. Меня обсуждали чужие люди. Я ответила, показав свою границу. Он вмешался в этот разговор. При этом не забрал мой голос, а поставил рядом свой. И открыл то, что мог бы спрятать – собственный интерес, желание и уязвимость.
— Да, — сказала я наконец.
— Пойдём. У меня туда тоже путь. Я должен отдать эти несчастные останки кухонной утвари человеку, который хотя бы умеет лечить чужие нервы. Может, заодно и мои попробует.
Я пошла рядом. Он не коснулся меня. Не спросил, всё ли в порядке, пока мы были на виду. Не наклонился ближе, не заговорил мягче, не стал делать из произошедшего отдельную сцену. Просто шёл рядом, неся мешок и сломанные чаши, будто между кухней и домом Рагнара действительно было только небольшое поручение.
И это тоже было правильно. Пока за нашими спинами ещё могли смотреть, пока слова у кухни ещё не остыли, он не стал превращать моё потрясение в зрелище.
Только когда мы свернули с кухонного двора на боковую тропу к дому лекаря, где шум стал тише, а снег под ногами мягче, Ханнер сказал:
— Прости.
Я остановилась. Он тоже остановился на шаг позже.
— За что?
Ханнер не сразу поднял глаза. Снег падал мелко, почти незаметно. Несколько снежинок зацепились за его ресницы, и он моргнул, будто это помогало собрать слова.
— За то, что им пришлось услышать от меня то, что должно было быть очевидно и без моего голоса.
Я смотрела на него во все глаза. Передо мной стоял тот же Ханнер — светловолосый, живой, с острым языком и невозможной улыбкой. И всё же не тот. Потому что только что он не просто защитил меня от слуха. Он поставил под удар себя, свою репутацию и свою привычную маску, за которой было удобно прятаться. Он мог бы быть смешным — выбрал быть честным. Мог бы выглядеть победителем — выбрал выглядеть заинтересованным, а значит, уязвимым. Мог бы сказать: «Не трогайте её, она под защитой альфы». Но сказал больше: «Не прикрывайте своё желание словами о порядке».
И этим будто вернул мне то, что они пытались снова забрать. Право быть не темой, а человеком у которого есть голос и свое мнение.
— Ты сказал правду, — произнесла я.
— Опасная привычка. Надо быть осторожнее, а то Бьёрн решит, что я ему подражаю.
Я не улыбнулась. В другой ситуации, наверное, улыбнулась бы. Или хотя бы закатила глаза. Но сейчас не смогла. Ханнер понял и тоже стал серьёзным. Без обиды или попытки спасти себя новой шуткой.
— Ты ничего не должна мне за это, — сказал он.
Я подняла глаза.
— Я знаю.
— Правда?
Вопрос прозвучал почти осторожно. И от этого стал важнее.
— Да.
Ханнер кивнул.
— Хорошо.
Он будто выдохнул облегчение. Совсем немного.
Я посмотрела на дом Рагнара впереди. На низкое крыльцо. На дым из трубы. На знакомую дверь, которую Ханнер починил своими руками. На щеколду, которая теперь закрывалась легко, если мне нужна была тишина.
Двери. Замки. Стены. Молчание. И поступки, за которые неудобно.
Я не знала, о чём они говорили с Гуннаром после праздника. Но почему-то чувствовала: часть сегодняшнего поступка родилась не только из Ханнера прежнего — лёгкого, шумного, умеющего быть любимым без усилий. А из Ханнера, который решил, что одной улыбки больше недостаточно.
Поэтому я сказала:
— Но я запомню.
Он резко вдохнул, будто эти слова оказались важнее благодарности. Может быть, так и было. Спасибо можно сказать из вежливости, а запомню — значит, поступок нашёл место внутри.
— Это уже больше, чем я заслужил, — сказал он.
— Не решай за меня, кто чего заслужил.
Ханнер посмотрел на меня. И вдруг улыбнулся совсем иначе. Как-то тепло, тихо и без тени защиты в улыбке. Не той блестящей улыбкой, которую он носил, как оружие и щит одновременно. Не улыбкой для женщин у костра, не улыбкой для старших, не улыбкой, которой он сбивал злость с чужого лица.
Эта улыбка была почти растерянной и настолько настоящей, что даже не привычно.
— Слушаюсь, — сказал он.
И впервые это слово не прозвучало шуткой.