Страница 81 из 145
Глава 25. Поступок Ханнера
Геля
На следующий день после праздника община казалась помятой. Не несчастной — именно помятой. Как плащ после долгой дороги: целый, тёплый, но весь в складках, запахах и следах чужих рук.
Двор просыпался медленнее обычного. Даже голоса звучали ниже, более хриплые и ленивые. Люди двигались так, будто у каждого в теле осталось немного вчерашней музыки, немного дыма, немного усталости и слишком много позднего смеха.
У центрального костра разгребали золу. Двое мужчин стояли над почерневшими углями с таким видом, будто проиграли тяжёлую битву не людям, а собственному вчерашнему веселью. Один ковырял длинной палкой в серой куче, другой держал мешок для золы и периодически морщился — то ли от запаха, то ли от головной боли.
У длинных столов собирали пустые кувшины. Кто-то находил забытые чашки, кто-то — варежку, кто-то — деревянную ложку, которую, судя по следам зубов, успел оценить не только человек. Дети носились между лавками и сугробами, искали потерянные ленточки, спорили, кто вчера дольше не спал, и врали с той уверенностью, на которую способны только дети после праздника.
— Я вообще не спал! — кричал один мальчишка.
— Ты уснул у костра! — возмущалась девочка с двумя косами.
— Это я думал!
— Ты храпел!
— Я громко думал!
Женщины у кухни ругались на мужчин за то, что те снова оставили ножи не там, где брали. Мужчины делали вид, что не слышат, и старательно искали очень важные дела в другом конце двора. Один даже поднял пустой мешок и пошёл с ним так уверенно, будто несёт не воздух, а судьбу общины.
Я вышла из дома Рагнара позже обычного. Не потому, что пряталась. Во всяком случае, я почти убедила себя в этом. Ночь после праздника не была плохой. Это само по себе пугало меня.
Я просыпалась пару раз, но не от кошмара. Не от крика, который разрывает горло прежде, чем успеваешь понять, где ты. Не от ощущения, что руки снова пустые, а сердце не понимает, почему всё ещё бьётся. Я просыпалась просто от непривычного тепла внутри. От воспоминания о музыке, о руке Ханнера — тёплой, лёгкой, не удерживающей. О взгляде Гуннара у костра, в котором было слишком много невысказанного дома. О Бьёрне на тёмном краю двора, который стоял не для того, чтобы смотреть на меня, а для того, чтобы никто другой не посмел смотреть неправильно. О синей ленте, которую выбрал Ральф. О собственном теле, которое на несколько мгновений вспомнило не только боль, но и радость.
И каждый раз рядом был Ральф. Он спал поперёк моих ног так уверенно, будто охранял не только тело, но и право на этот новый, странный покой. Иногда он тяжело вздыхал во сне, иногда дёргал лапой, иногда прижимался сильнее, если я шевелилась. Под его весом ноги затекали, но я не двигала его.
Пусть спит. Пусть считает, что справился. Возможно именно так и было.
Утром Рагнар не стал задавать вопросов. Я вышла к столу, ещё не до конца собрав волосы, и увидела, что кружка с отваром уже стоит на моём месте. Рагнар сидел у окна, разбирал какие-то травы, но по тому, как он ни разу не спросил о празднике, стало ясно: он спрашивать не будет.
Не потому, что ему всё равно. Потому что если я захочу — скажу сама.
Я села. Ральф рухнул у печи с видом существа, которое честно работало всю ночь и теперь имеет право на всеобщую благодарность.
— Сегодня во двор лучше выйти самой, — сказал Рагнар, даже не поднимая головы.
Я застыла с кружкой в руках.
— Почему?
— Потому что если не выйдешь, люди решат, что праздник был больше, чем праздник.
— А если выйду?
— Решат то же самое, но менее уверенно.
Я посмотрела на него.
— Утешил.
— Я лекарь. Утешение не всегда входит в дозировку.
— А что входит?
— Горькое, полезное и неприятно своевременное лечение.
Я всё-таки улыбнулась. Улыбка вышла маленькая, но настоящая. Рагнар поднял глаза — коротко, проверяя, не слишком ли горькой оказалась его правда. Убедился, что я выдержала, и снова вернулся к травам.
— Не стой у кухни слишком долго, — добавил он.
— Это уже медицинский совет?
— Это совет человека, который знает, где после праздников больше всего языков.
Я вздохнула.
— Прекрасно.
— Вернёшься — дам что-нибудь от усталости.
— От чужой?
— Если найду такое лекарство, стану самым богатым человеком Веридиса.
Я допила отвар, накинула тёплую накидку и вышла. Дойти до кухни оказалось несложно. Крыльцо лекарского дома. Боковая тропа. Поленница. Поворот к центральному двору. Затем лавка у кухонного входа.
Я уже знала эту дорогу настолько хорошо, что ноги сами выбирали места, где снег плотнее. Здесь нужно было идти ближе к стене, потому что у середины тропы под снегом прятался лёд. Там — обойти старый пень, возле которого Ральф однажды потерял свою палку и потом полдня обвинял всех взглядом. У поленницы ветер почти всегда бил сбоку, зато дальше, за углом кухни, становилось теплее от печных труб.
Эти маленькие знания странно успокаивали. Они делали это место не совсем чужим. Спокойствие закончилось у кухни. Там говорили обо мне. Разговор был не громкий и не открытый. Вот только шёпотом его уже нельзя было назвать.
Я услышала своё имя не сразу — сначала только обрывки, тон, паузы. Такой разговор узнаётся до слов. В нём есть особая осторожная оживлённость: люди хотят обсуждать, но не хотят быть пойманными. Голоса становятся ниже, но не настолько, чтобы совсем исчезнуть. Смех короткий. Вздохи значительные.
Я остановилась за углом кухни. Ещё не видимая окружающим, но уже слышащая всё слишком ясно.
— …на празднике с Ханнером сама пошла…
— …а Гуннар потом провожал…
— …не один, там Илва была…
— …Илва много где бывает, это ничего не значит…
— …Ральф, конечно, ребёнок, но дети чувствуют, где выгода дома…
— …да какая выгода у волчонка…
— …ты будто не знаешь, чьим он станет словом, если альфа решит…
— …если альфа назовёт её своей, будет проще…
— …а если не своей?
Внутри знакомо похолодело. Вот так вернули меня в привычное состояние. Не криком, не угрозой и даже не прямым ударом. Просто словами, которые осторожно снимают с тебя кожу, пока ты стоишь за углом и слушаешь, как люди примеряют твою жизнь к своим страхам.