Снежная семья или любовь для чудовища

Глава 24. Разговор после праздника

Ханнер

Гуннар ждал меня у тёмного края площади. В этом был весь мой брат: если неприятный разговор должен состояться, он не станет откладывать его до утра только потому, что вокруг праздник, костры, медовуха и у людей впервые за несколько дней лица не похожи на зимние камни.

Нет. Гуннар умел испортить вечер ровно тогда, когда считал это необходимым.

После праздника двор редел медленно. Огни ещё горели, но музыка почти стихла. Флейта, такая звонкая и живая в начале вечера, теперь звучала где-то у дальнего костра тихо, лениво, будто музыкант сам уже не знал, играет он для людей или для угасающего огня. Барабан давно замолчал. Только иногда кто-то отбивал пальцами по краю чаши остатки ритма, который никак не хотел уходить из тела.

Снег был втоптан в землю десятками ног. Там, где танцевали, он стал тёмным, плотным, почти гладким. У столов — рыхлым, с крошками хлеба, следами детских сапог и пятнами пролитой медовухи. Воздух пах дымом, мясом, мокрой шерстью, мёдом, холодным железом и чужим теплом — тем странным запахом, который остаётся после большого общего вечера, когда люди стояли слишком близко друг к другу и какое-то время не вспоминали, что зима умеет быть злой.

Где-то далеко смеялись последние неугомонные. У кухни две женщины спорили, стоит ли оставлять котёл на ночь у тёплой стены или утром всё равно придётся отскребать жир.

Матери уводили сонных детей домой. Один мальчишка шёл, уткнувшись лицом в рукав сестры, и явно спал на ходу. Другой пытался доказать, что совсем не устал, но каждые три шага зевал так широко, что мог бы проглотить пол Веридиса.

У ворот сменялась стража.

У длинных столов мужчины собирали лавки и уже спорили, кто завтра первым встанет чистить дальний проход. Спорили лениво, без настоящей злости, но всё равно с той уверенной мужской серьёзностью, с какой обсуждают, кому достанется самая неприятная работа.

А мой брат стоял между центральным костром и складским проходом с лицом человека, который собирался сказать мне что-то неприятное и заранее знал, что я начну шутить.

Я увидел его сразу. Гуннара трудно не заметить, даже когда он молчит. Он стоял почти в тени, но огонь всё равно выхватывал край его лица, линию плеча, руку на поясе. Не вождь перед общиной. Не альфа на совете. Просто мужчина, который дождался младшего брата, чтобы поговорить без чужих ушей.

И почти сразу я понял: это не тот случай, когда можно отделаться улыбкой и уйти. Жаль. Я хорошо умею уходить с улыбкой. Это один из моих лучших талантов: сказать что-нибудь вовремя, заставить людей фыркнуть, закатить глаза, разозлиться не слишком сильно, отвлечься — и исчезнуть до того, как разговор станет слишком честным. Большинство людей даже не замечают, как быстро меня уже нет рядом.

Гуннар замечал всегда. В этом был его главный недостаток как брата.

— Я всё думал, когда ты меня перехватишь, — сказал я, подходя.

— Сейчас.

— Логично.

Некоторое время мы молчали. Я мог бы заговорить первым. Мог бы спросить, почему он выглядит так, будто лично поймал меня на краже луны. Мог бы заметить, что один танец — это не похищение, не брачная клятва и даже не особо серьёзное преступление против общественного покоя.

Мог бы. Но иногда лучше дать Гуннару начать. Он всё равно начнёт.

Гуннар смотрел в сторону дома Рагнара. В окнах там ещё горел свет. Тёплый, жёлтый, живой. Наверное, Рагнар всё ещё возился у больного мальчишки или проверял свои травы, делая вид, что ему не хочется лечь лицом прямо в стол и не двигаться до весны. Возможно, Геля уже вошла внутрь. Возможно, сняла ленту с волос. Возможно, Ральф рухнул у печи и теперь спал так, будто весь праздник держался исключительно на нём.

Я поймал себя на том, что тоже смотрю туда. И это меня не обрадовало.

После танца у меня всё ещё горела ладонь. Глупо, смешно и совершенно не в моём стиле. Я не был мальчишкой, который запоминает одно осторожное прикосновение и потом весь вечер ведёт себя так, будто ему доверили тайну. Я привык к женским улыбкам. Привык, что мне улыбаются охотно. Привык нравиться легко — иногда слишком легко. Привык к тому, что мой язык, лицо и пара удачных жестов делают за меня половину работы.

А тут…

Один короткий смех Гели стоил дороже чужих поцелуев. Опасная женщина. Не потому, что могла разрушить стаю, как шептали у складов. Потому что рядом с ней я впервые не хотел быть удобной версией себя.

— Не играй с ней, — сказал Гуннар.

Ага. Вот оно. Я перестал улыбаться. Не сразу стало для всех заметно — улыбка не исчезла с лица рывком. Она просто ушла из глаз. А Гуннар, конечно, увидел именно это.

— Я не играю.

— Ты всю жизнь играешь.

— Не с ней.

Гуннар сделал шаг ближе. Не как брат к брату. Как мужчина, который слишком ясно понимает цену ошибки рядом с женщиной, уже однажды пережившей разрушение. В этот миг в нём не было привычного старшего братского раздражения, с которым он обычно выслушивал мои выходки. Сейчас он был альфой, который предупреждает. Мужчиной, который ставит границу.

И, что хуже всего, человеком, который тоже боится.

— Если ты сломаешь её ещё хоть на шаг, — тихо сказал он, — я не посмотрю, что ты мой брат.

Я поднял подбородок. Внутри что-то вспыхнуло. И это была не обида, а гордость. Старая, привычная, вредная. Та самая, которая всегда предлагает ответить слишком остро, чтобы не показать, что задело. Я почти услышал собственный будущий голос: «Как страшно», «Запишу в список угроз», «А если только слегка поцарапаю?»

Но слова не выходили из моего горла, потому что разговор был о Геле. И тут не стоило быть остроумным.

— Думаешь, я этого не понимаю?

— Хочу услышать от тебя.

Мы смотрели друг на друга долго. Так, как умеют только братья, знающие и светлые, и тёмные стороны друг друга слишком хорошо. Гуннар видел во мне больше, чем я показывал всем остальным. Он знал, где мои шутки — просто шутки, а где щит. Знал, когда я дурачусь от лёгкости, а когда — чтобы не дать никому подойти слишком близко. Знал, что я могу быть внимательнее, чем удобно признавать. И знал, что если мне дать слишком много свободы без ответственности, я иногда превращаю свободу в бегство.

Иногда это раздражало. Иногда спасало. Сейчас — мешало спрятаться. Я медленно выдохнул.

— Я знаю, что она не такая, с кем можно красиво пошутить, быстро понравиться и уйти довольным.

Гуннар молчал и ждал. Мне пришлось продолжить.