Страница 77 из 145
Я испугалась этого удовольствия почти сразу. Но оно уже было и не исчезло, даже когда я заметила Бьёрна.
Он стоял чуть поодаль, у тёмного края двора. Ближе к месту, где свет костров слабел и начиналась синеватая зимняя темнота. На нём был тёмный меховой плащ, лицо почти не освещалось, только иногда огонь выхватывал линию скулы, тяжёлый взгляд, руку у пояса.
Он смотрел не на меня как на женщину в танце. А на пространство вокруг. На мужчин, которые уже выпили лишнего. На тех, кто стоял слишком близко к кругу. На возможные угрозы, на выходы и на тени между домами. Вся его тяжёлая, опасная сила сейчас стояла на страже одного простого права: чтобы мне дали дотанцевать спокойно.
Я сбилась с шага. Ханнер сразу понял, куда ушёл мой взгляд.
— Эй, — сказал он тихо. — Смотри на меня, а не на мир.
Я подняла глаза. Он улыбался легко, но без насмешки.
— Всё хорошо.
Я посмотрела на него. На Бьёрна за его плечом. На огни. На Ральфа, который уже умудрился выпросить у кого-то кусочек мяса. На Гуннара у костра, всё ещё слишком внимательного к кругу, где я танцевала. На Илву, стоящую у стола с таким выражением, будто она готова лично ударить любого, кто испортит вечер.
И я поверила что так можно и здесь безопасно. Пока не полностью и не навсегда. На время одного танца — поверила.
Когда музыка закончилась, Ханнер не стал удерживать мою руку лишнюю секунду. Просто отпустил и чуть склонил голову, с едва заметной иронией над самим собой.
— Спасибо, — сказала я.
— Пока за танец?
— Пока да.
— Уже неплохо.
Он отступил. И это тоже было частью танца, хоть музыка уже стихла.
Позже праздник стал тише. Сначала ещё были быстрые мелодии, смех, возня у столов, споры у костра, кто-то пел хриплым голосом песню про зимнюю охоту. Потом дети начали зевать, прислоняясь к матерям и старшим сёстрам. Кто-то уносил пустые блюда. Костры осели, стали ниже, жарче. Снег вокруг них подтаял и потемнел.
Ральф тоже начал клевать носом. Он всё ещё пытался выглядеть важным, но глаза у него слипались, а шаги стали смешными — слишком торжественными для того, кто вот-вот уснёт стоя.
Гуннар проводил меня до дома Рагнара. Он был не один и это было правильно. Илва шла чуть впереди с корзиной, в которой лежали ленты, свёрток ткани и что-то, что Финна всучила ей «передать потом, когда будет не так страшно». Ральф шёл между нами — сонный, довольный, смешно важный. Иногда он натыкался плечом на мою ногу, потом на сапог Гуннара, потом фыркал, будто это мы мешали ему идти ровно.
Это делало путь правильным. Не тайным или украденным. Не таким, о котором потом станут шептаться.
Мы прошли мимо центрального костра, где ещё сидели несколько мужчин. Свернули к кухне, откуда тянуло остывающим хлебом и дымом. Потом пошли по боковой тропе к лекарскому дому. Снег скрипел под ногами. В окнах домов горел тёплый свет. Где-то далеко всё ещё играла флейта, но уже тише, будто праздник засыпал вместе с детьми.
У крыльца Гуннар остановился. Илва поднялась первой, открыла дверь и прошла внутрь, оставив нам несколько мгновений на пороге — достаточно открытых, чтобы они не стали тайной, и достаточно личных, чтобы слова не улетели сразу. Ральф сел между нами и зевнул так широко, что у меня невольно дрогнула улыбка.
Гуннар посмотрел на сына, потом на меня.
— Если ночью станет тяжело, — сказал он, — позови.
Я сжала пальцы на синей ленте, которую всё ещё держала в руке.
— Я не знаю, услышишь ли ты.
— Услышу.
Это было сказано без хвастовства. Как неоспоримый факт - слышу. И почему-то я ему поверила. Не разумом, а телом, которое знает и понимает больше чем мы привыкли думать. Как верят стене, которая уже однажды выдержала ветер. Я кивнула.
— Хорошо.
Поднялась на крыльцо и у двери обернулась. Гуннар всё ещё стоял внизу, тёмный на фоне снега и огней, с Ральфом у ноги. Волчонок сонно переступил, потом всё-таки пошёл за мной, но перед этим ткнулся носом в сапог отца. Гуннар едва заметно провёл рукой по его голове. Этот жест был коротким, почти незаметным. Но в нём было столько дома, что я быстро отвела взгляд.
Я вошла внутрь. Тепло дома Рагнара обняло меня запахом печи, трав и старого дерева. Где-то в дальней комнате тихо кашлянул больной мальчик. Илва поставила корзину у стены. Ральф сразу рухнул у печи, даже не дойдя до своего обычного места. Я сняла накидку и развязала ленту в волосах. Потом посмотрела на ту, что выбрал Ральф — синюю с серебряным краем — и положила её на стол рядом с кружкой.
Внутри у меня впервые за долгое время было не пусто и не страшно. Там теплилась жизнь. Это чувство было непривычным. Тёплым, опасным и настоящим.
И я не стала его прогонять.