Страница 76 из 145
Снег под ногами был утоптан и искрился в свете огней так, будто под общиной лежит не земля, а стекло. Люди оборачивались. Я почувствовала это сразу: быстрые взгляды, короткие паузы, шёпот, который не успел стать словом. Но сегодня в этих взглядах было меньше прежней остроты. Или я стала держаться иначе. Плечи не свернулись внутрь, подбородок не упал, глаза не уткнулись в снег.
Я шла рядом с Илвой. Ральф носился вокруг нас так гордо, будто выводил меня не на праздник, а на собственную победу. Финна появилась почти мгновенно. Она возникла из-за стола с медовыми лепёшками, в новом платке — разумеется, синем, но другого оттенка, потому что, как она успела объяснить на одном дыхании, «прошлый он уже видел, а этот может заметить заново». Она схватила меня за рукав, вовремя вспомнила, что резкие прикосновения мне неприятны, тут же отпустила и смущённо улыбнулась.
— Ой. Забыла.
— Ничего, — сказала я.
И это почти было правдой. Финна засияла.
— Ты пришла! Я знала. Ральф бы не позволил тебе остаться. Он очень разумный мужчина.
— Он ребёнок.
— Иногда это лучше.
С этим спорить было трудно.
Ральф сразу потащил меня к лавке с лентами, деревянными игрушками и медовыми сладостями. Там сидела пожилая женщина с круглыми щеками и быстрыми руками. На лавке лежали резные звери, крошечные деревянные лошадки, тряпичные фигурки, плетёные шнуры, ленты разных цветов, маленькие мешочки с сушёными ягодами и сладкие орешки в мёде.
Ральф долго копался мордой между тряпичными фигурками и цветными шнурами.
— Ральф, не носом, — сказала женщина, но без настоящего возмущения.
Он не послушал. Через несколько секунд он победно вытащил тонкую синюю ленту. Сел и положил её мне под ноги. Смотрел так, будто лично выбрал судьбу.
— Ты серьёзно? — спросила я.
Ральф был серьёзен так, будто речь шла о государственном решении. Женщина за лавкой хмыкнула.
— У мальца есть вкус.
Илва, стоявшая рядом, посмотрела на ленту.
— Подойдёт.
— Вы все сговорились?
— Нет. Но иногда здравый смысл приходит к разным людям и волкам одновременно.
Я взяла ленту. Она была мягкой, тёмно-синей, с тонкой серебристой нитью по краю. Ничего слишком нарядного. Но красивая. Нежная. Такая, которую я сама, наверное, не решилась бы выбрать, решив, что это лишнее. И только тогда почувствовала на себе взгляд и подняла голову.
Гуннар стоял поодаль, у одного из костров, в свете которого его лицо казалось одновременно жёстче и мягче обычного. На плечах у него был тёмный мех, волосы убраны назад, у пояса — нож, как всегда. С ним кто-то говорил — мужчина из старших, кажется, — но Гуннар явно почти не слышал. Он смотрел только на меня и на сына рядом со мной. Не как мужчина смотрит на красивую женщину. И не как отец смотрит на ребёнка. Как человек, которому внезапно показали картину дома, о котором он давно запрещал себе думать.
Я не знала, что делать с этим взглядом. Слишком много в нём было того, что не произносилось. Ральф у моих ног, синяя лента в моих пальцах, огонь между нами, праздник вокруг, и Гуннар, смотрящий так, будто на секунду увидел невозможное: женщину рядом с его сыном не из долга, не из закона, не из приказа, а просто потому, что тот выбрал её сам.
Я первой отвела взгляд. Не от страха, а от того, что тепло в груди стало слишком явным.
И почти сразу рядом оказался Ханнер.
— Ты умеешь появляться так, чтобы у женщины не оставалось шанса сделать вид, будто не заметила? — спросила я.
Он улыбнулся.
— Это один из моих лучших талантов.
На нём был тёмный праздничный кафтан, отделанный тонкой вышивкой у ворота. Волосы чуть влажные от снега, на плечах меховая накидка, но сегодня без обычной театральной небрежности. Вернее, небрежность была — просто тщательно уложенная, как часть Ханнера. В глазах же было на удивление мало игры.
— Один танец, — сказал он тихо. — Если не хочешь — я уйду.
Я посмотрела на него с подозрением.
— Так просто?
— Нет. Очень сложно. Но я умею страдать красиво внутри.
Уголок моих губ дрогнул. Ханнер заметил это, но не стал торжествовать. Именно этот его поступок, пожалуй, и подтолкнул меня к дальнейшим действиям. К собственному удивлению, я кивнула.
— Один.
Он не схватил меня за руку сразу. Просто подал ладонь. Открытую и спокойную. И в этом уже было столько уважения к моему страху, что отказаться стало труднее. Я положила пальцы в его руку. Тело напряглось — привычно, мгновенно. Мужская ладонь. Тёплая. Сильная. Слишком живая. Но Ханнер держал мою руку так, будто в любой момент готов отпустить. Не как вещь, которую поймал, а как доверие, которое ему на секунду дали подержать.
Мы вышли ближе к кругу у костра. Музыка была неторопливой, текучей, с длинными паузами между тактами. Флейта вела мелодию, барабан держал ритм, кто-то подхватывал тихим напевом без слов. Пары двигались не слишком быстро: шаг, поворот, пауза, шаг назад, снова вместе, снова расстояние.
Сначала мы двигались на расстоянии — ровно настолько, чтобы это можно было назвать просто танцем, а не близостью. Ханнер держал ритм легко, без попытки затянуть меня в свой темп. Он не тянул за руку, не подталкивал ладонью, не сокращал расстояние неожиданно. Просто показывал движение корпусом, взглядом, едва заметным поворотом плеча.
— Ты напряжена, — сказал он.
— А ты слишком спокоен.
— Неправда. Я в ужасе.
— Не похоже.
— Это потому, что я красивый даже в панике.
Я не удержалась и улыбнулась. Дальше стало легче. Не совсем легко — до этого было ещё далеко. Внутри всё ещё жила настороженность. Я всё ещё отмечала, где стоит Илва, где Ральф носится между детьми, где выход из круга, где ближайший костёр. Но тело вдруг поймало музыку, снег, огни, тепло ладони, ритм шагов. И впервые за очень долгое время рядом с мужчиной я не ждала удара следующим движением.
В какой-то момент Ханнер чуть приблизился. Он не тянул и ничего не требовал, а также оставил мне возможность решать на каком расстоянии я хочу быть.
Шаг музыки сам вёл ближе, потом снова должен был отвести нас назад. И я сама сделала полшага ближе к нему. Совсем немного, почти случайно. Но этого оказалось достаточно, чтобы внутри вспыхнуло что-то острое и живое. Мне было приятно. Не терпимо как обычно, не «можно вынести» или «я справляюсь», а приятно. От музыки, от огней и от того, что Ханнер на этот раз молчал вовремя. От того, что его ладонь не стала клеткой и от того, что я сама выбрала эти пол шага.