Страница 75 из 145
Глава 23. Праздник общины
Геля
К празднику я уже знала половину женских лиц, три безопасные тропы через двор и то, что Ханнер способен молчать почти целых пять минут, если очень старается. Последнее, как уверяла Илва, считалось не просто достижением, а почти чудом.
Прошло почти три недели с той ночи, когда Ральф вывел меня из леса. Три недели слишком мало, чтобы начать новую жизнь. И слишком много, чтобы по-прежнему делать вид, будто меня здесь нет.
Я всё ещё просыпалась иногда с ощущением, что мир ошибся. Что сейчас открою глаза — и увижу белый потолок, больничный свет, серые стены, руки, которые больше не смогут удержать моего ребёнка. Иногда собственное отражение в мутном стекле заставляло меня замирать: лицо было моё и не моё одновременно, глаза — слишком живые для той, кто помнила смерть.
Но Веридис каждый день упрямо доказывал, что я здесь. Кружкой тёплого отвара на столе. Следами Ральфа у порога. Голосом Илвы, когда она произносит: «Плечи назад». Шутками Ханнера, от которых хотелось одновременно закатить глаза и улыбнуться. Молчанием Бьёрна, которое всё меньше походило на угрозу. Спокойным взглядом Рагнара. И Гуннаром, который не просил доверия, но снова и снова строил вокруг меня пространство, где мой голос имел значение.
За три недели я научилась отличать дорогу к женскому дому от тропы к дальнему сараю. Узнала, где у старого амбара скользко, где ветер бьёт в лицо сильнее всего, где дети прячут палки для игры, а где женщины оставляют корзины с шерстью. Я знала, что если Ральф внезапно исчезает за кухней, значит, кто-то выносит мясные обрезки. Знала, что Финна говорит быстрее, когда волнуется, хотя раньше мне казалось, что быстрее уже невозможно. Знала, что Рагнар молчит иначе, когда думает о старых записях.
Это всё ещё не было домом. Но уже перестало быть только чужим местом.
Праздник начинался с огней. Сначала — один факел у центрального прохода. Его зажёг мальчишка лет двенадцати под строгим присмотром старшей женщины, и, судя по его гордому лицу, это было почти боевое посвящение. Потом ещё два факела вспыхнули у длинных столов, где женщины уже раскладывали хлеб, деревянные миски, чаши с тушёным мясом и корзины с сушёными ягодами. Потом гирлянда маленьких масляных ламп загорелась вдоль дома старших женщин — крошечные золотые точки в синем вечернем воздухе.
Потом костры. Один у центрального двора и ещё один ближе к воротам. Маленький — возле места, где собирались дети.
Потом свет в окнах. И только после этого — музыка, запахи, смех, детский бег по снегу и общая человеческая оживлённость, которая делает любой мороз не таким злым.
Я смотрела на всё это из окна маленькой комнаты в доме Рагнара и долго не могла заставить себя выйти. Слишком много людей и слишком много глаз. Слишком много шансов снова почувствовать себя не женщиной среди праздника, а причиной, вокруг которой всё слишком быстро стало значимым.
Праздник в Веридисе не был похож на то, что я знала раньше. Не было ярких электрических гирлянд, музыки из колонок, стеклянных витрин, громких объявлений, блестящей мишуры и чужой суеты. Здесь всё было проще, грубее, теплее. Дерево. Огонь. Снег. Дым. Запах мяса. Треск поленьев. Лица, освещённые снизу пламенем. Руки, протягивающие чаши. Детские голоса, слишком звонкие для зимнего вечера.
И именно это ощущение настоящего и живого пугало сильнее всего. На картинку можно смотреть со стороны. А в настоящую жизнь нужно входить и жить в ней.
Я стояла у кровати, уже одетая в тёплое синее платье, которое передала Илва, и всё никак не завязывала ленту на волосах. Пальцы путались. Не потому, что лента была сложной. Просто внутри снова начался старый спор.
Не выходи. Нет выйди. Там будут смотреть. Пусть смотрят. Ты не обязана кому-то что-то доказывать. Но прятаться тоже больше не хочешь. Ты не готова к настоящей жизни. А когда была готова хоть к чему-то?
Ральф, конечно, считал иначе. Он чуть не вынес дверь собственной головой, когда понял, что я всё ещё стою в комнате, вместо того чтобы идти во двор. Сначала он терпеливо сидел у порога. Потом лёг, снова сел. Потом начал тихо поскуливать, затем подошёл и ткнулся носом мне в ладонь. И вот, не дождавшись разумной реакции, подбежал к двери и ударил по ней лапой так, будто лично объявлял осаду.
— Ты упрямый, — сказала я, наконец завязывая тёплую ленту на волосах.
Волчонок тявкнул с тем торжествующим видом, который всегда означал: да, и это правильно.
Илва, стоявшая у двери, только хмыкнула.
— Он решил, что тебе пора.
— А если я не хочу?
— Тогда придётся спорить с ним, а не со мной.
Я посмотрела на Ральфа. Он сел ровно, хвостом смёл с пола край одеяла и сделал вид, что не виноват. Спорить с Ральфом было бесполезно. Он ещё не знал всех взрослых способов сомневаться, отступать, откладывать жизнь до «потом». В его мире всё было проще: если праздник — надо идти. Если Геля стоит на месте — надо толкнуть. Если дверь мешает — дверь неправильная.
Иногда я завидовала этой ясности.
— Ты уверена, что мне нужно туда? — спросила я Илву тише.
Она посмотрела на меня не строго, а внимательно.
— Нет. Но тебе нужно понять, что ты можешь туда выйти и вернуться обратно по своему желанию. Это разные вещи.
Я медленно выдохнула. Да, именно это и было важно. Не праздник и не люди на нем. А возможность выйти не потому, что вытолкнули, и вернуться не потому, что сбежала.
Мы вышли из дома Рагнара вместе: сначала Илва, потом я, потом Ральф, который то забегал вперёд, то возвращался проверить, не передумала ли я. Рагнар остался у печи с больным мальчишкой, у которого второй день держался жар, но пообещал подойти позже.
— Не стой у стены весь вечер, — сказал он мне на прощание.
— Это медицинский совет?
— Пока бытовой. Медицинский будет, если застудишь ноги.
— Очень вдохновляюще.
— Я стараюсь.
И почему-то именно этот сухой обмен помог мне сделать первый шаг во двор. Холод сразу коснулся лица. Праздничный двор жил огнями. На длинных столах дымилось мясо, пар поднимался от глиняных чаш, пахло жареным луком, горячим хлебом, мёдом, дымом и пряными травами. Женщины ставили новые блюда, мужчины таскали лавки, дети носились между взрослыми так быстро, что казались маленькими тенями у костров. Кто-то играл на флейте — мелодия была простая, тягучая, с зимней грустью внутри. Кто-то отбивал ладонью ритм по натянутой коже барабана.