Страница 56 из 145
Я училась раскладывать Веридис по местам как тетрис или пазл. Не потому, что он становился моим. Пока еще нет. Но мир, в котором знаешь, где лёд, а где дверь, чуть меньше похож на ловушку.
Илва говорила о простых вещах пока мы шли. Где чья семья живёт. Кто здесь старшая женщина у детей. Кто любит языком чесать больше, чем работать. Где не стоит срезать путь зимой, потому что там лёд. А где лучше набирают воду, потому что ведро не цепляется за край колодца.
Я слушала внимательно. Слишком внимательно, наверное, так как Илва это заметила.
— Не всё сразу запомнишь.
— Я стараюсь.
— Это видно.
— Плохо?
— Нет. Только не превращай общину в карту побега.
Я вздрогнула. Она не смотрела на меня, но попала точно в мои мысли.
— Я не…
— Превращаешь, — спокойно сказала Илва. — Это понятно. Но кроме выходов надо знать и входы. Где можно попросить воды. Где тебя накормят. Где тебя спрячут от ветра. Где тебе скажут правду. Это тоже карта.
Я молчала. Потому что такой карты у меня никогда не было. В прошлой жизни я знала, где можно спрятаться от разговора. В какой комнате запереться. Кому не звонить, чтобы не услышать «сама виновата». Где лучше промолчать. Где проще потерпеть.
А карта мест, где тебе помогут, звучала почти невероятно.
Мы остановились у длинного навеса, под которым женщины перебирали шерсть и сушили ткани. Навес был пристроен к стене женского дома и тянулся почти до низкого сарая. Под крышей висели верёвки, на них — рубахи, чулки, полосы ткани, детские вещи, меховые подкладки. В углу стояли бочки с водой, прикрытые крышками, рядом — деревянные корыта, тёрки, пучки мыльной травы. От влажной шерсти пахло резко, тяжело, но не неприятно — скорее по-настоящему.
Женщины работали привычными движениями и слажено. Одна отжимала ткань. Другая расправляла детскую рубаху. Третья перебирала шерсть, выбирая мусор и колючки. Кто-то кивнул Илве. Кто-то мельком посмотрел на меня, но без вчерашней откровенной настороженности. Или я уже лучше держала лицо.
Илва положила корзину на лавку и посмотрела на меня прямо.
— Смотри, — сказала она. — Плечи.
Я непонимающе нахмурилась.
— Что плечи?
— Опусти их не вниз, а назад. Ты всё время сворачиваешься внутрь, будто хочешь стать меньше.
— Я хочу стать незаметнее.
— Это не одно и то же.
Я молча выпрямилась. Не сразу получилось. Сперва тело попыталось сделать вид, что не понимает. Потом плечи чуть поднялись от напряжения. Илва терпеливо ждала.
— Назад, — повторила она. — Не вверх. Не будто ты ждёшь крика. Назад.
Я выдохнула и попыталась сделать сказанное Илвой еще раз. Плечи поддались. Совсем немного, но положение изменилось.
— Подбородок.
Я подняла подбородок.
— Не так, будто собираешься спорить со всем двором. Просто не смотри в снег.
Я нашла взглядом край навеса, потом колодец, потом дальнюю стену кухни.
— Взгляд.
— Я смотрю.
— Ты проверяешь угрозы. Смотри на людей.
Это оказалось труднее всего. Я медленно перевела взгляд на женщин под навесом. Одна из них улыбнулась краем губ, будто всё понимала, но не собиралась комментировать. Другая занялась тканью с преувеличенным усердием. Третья посмотрела прямо, спокойно, без вызова.
Я выдержала.
— Вот так, — сказала Илва. — Видишь? Уже не жертва, а человек.
Слово жертва резануло. Я резко повернулась к ней.
— Я не жертва.
Илва не отвела взгляда.
— Хорошо. Тогда не выгляди как та, кому можно навязать решение.
Я сжала губы. Неприятно. Это снова было неприятно. И снова правда.
— Ты всегда говоришь так, будто специально выбираешь, куда больнее?
— Нет. Иногда случайно попадаю.
Одна из женщин под навесом тихо кашлянула, скрывая смешок. Я, к собственному удивлению, тоже не смогла удержать короткую усмешку.Илва дала мне кусок влажной ткани.
— Расправь. Не тяни сильно, растянешь край.
Работа оказалась тяжёлой.
Не настолько, чтобы я не справилась, но достаточно, чтобы тело быстро напомнило: новая жизнь не делает руки опытными. Ткань была мокрой, холодной, тяжёлой. Пальцы замёрзли почти сразу. Шерсть цеплялась за кожу. От корыта тянуло сыростью.
И всё же в этом было что-то правильное.
Усталость от работы отличалась от усталости от страха. Страх выматывал так, будто ты всё время бежишь, не двигаясь с места. Работа же давала телу ясную причину устать. Поднять. Расправить. Отжать. Разложить. Перебрать. Сложить.
Пока мы работали, к нам прибежал Ральф. Конечно, как же без него.
Он появился откуда-то из-за кухни, как маленькая серая буря. На морде у него было выражение полной уверенности, что без него тут всё идёт недостаточно правильно. В зубах он держал палку, подобранную где-то по дороге: кривую, мокрую, с налипшим снегом.
Он сходу ткнулся в мой бок. Потом уронил передо мной палку. Сел. И посмотрел так, будто сделал бесценный подарок.
Я посмотрела на палку. Потом на Ральфа.
— Нет, — сказала почти автоматически. — Я не буду сейчас кидать.
Ральф моргнул. Медленно, будто не поверил в человеческую неблагодарность.
— Я работаю.
Он наклонил голову.
— Не смотри так.
Он лёг мне на ноги. С палкой. Полностью перекрыв возможность двигаться.
Илва усмехнулась.
— Всё. Поздно. Ты уже выбрана.
— Он ребёнок.
— Я знаю. Но дети часто делают за взрослых самую честную работу.
Я замолчала.
Пальцы сами опустились на голову Ральфа. Шерсть у него была холодная сверху и тёплая у кожи. Он довольно прикрыл глаза, будто именно этого и добивался.
— Какую работу? — спросила я тихо.
— Показывают, где сердце уже привязалось, пока разум ещё придумывает причины не верить.
Я резко посмотрела на неё.
— Илва.
— Молчу.
— Ты не молчишь.
— Уже начала.
И она действительно не стала продолжать. Но слова остались.
Ральф лежал на моих ногах, тяжёлый, тёплый, живой. Я гладила его по голове и старалась не думать о том, как быстро тело привыкает к присутствию ребёнка рядом. Даже если этот ребёнок иногда ходит на четырёх лапах и таскает мокрые палки.
Рядом послышались мужские шаги. Несколько пар. Уверенные, ровные, деловые. Я подняла глаза — и увидела Гуннара.