Страница 57 из 145
Он шёл через двор не ко мне. От центрального дома к дальним загонам, где утром проверяли лошадей и ездовых волков. Рядом с ним шли двое воинов, что-то докладывая на ходу. Один держал дощечку с пометками, другой показывал рукой в сторону северной ограды.
Гуннар слушал, не перебивая.
На нём был тёмный меховой плащ, широкий пояс, перчатки, заправленные за ремень. Снег ложился ему на плечи, но он, кажется, не замечал холода. Он был частью этого двора так же, как центральный дом, ворота, дым над крышами.
Но, проходя мимо навеса, он всё-таки посмотрел. Повернулся не резко и смотрел не слишком долго. Просто так, будто не мог не проверить.
Ральф тут же, не поднимаясь, радостно вильнул хвостом. Но не бросился к отцу, а остался на моих ногах.
Гуннар совсем немного замедлил шаг. Если бы я не смотрела, могла бы не заметить.
На его лице мелькнуло то странное, мягкое выражение, которое я уже видела однажды — на кухне, когда он застал нас с сыном среди домашнего тепла. Это выражение появлялось у него редко и исчезало быстро, будто Гуннар сам себе не позволял задерживаться в нём.
Он ничего не сказал, только кивнул мне, а потом сыну. И пошёл дальше.
Я проводила его взглядом. Воины рядом с ним тоже посмотрели на Ральфа, потом на меня, но Гуннар уже повернулся к ним, и разговор продолжился. Двор снова задвигался.
— Он рад, — негромко сказала Илва, перебирая ткань.
— Чему?
— Что Ральф снова выглядит ребёнком, а не маленьким зверёнышем без матери.
Слова были сказаны буднично. Но ударили очень глубоко. Я резко отвела взгляд.
— Не надо.
— Чего?
— Не говори так.
Илва помолчала.
— Хорошо. Не буду.
Но было уже поздно. Образ возник в голове очень быстро. Ральф у моих ног, Гуннар рядом во дворе. Зима. Работа. Дом.
Слишком близко к тому, чего мне нельзя было хотеть. И слишком близко к тому, что я уже, возможно, начала хотеть, не спрашивая у себя разрешения.
Где-то с другой стороны навеса возникло ещё одно присутствие. Тяжёлое и знакомое. Я почувствовала его раньше, чем увидела. Это был Бьёрн.
Он появился так же бесшумно, как обычно. На плечах — снег. В руках — связка шкур для кухни, перевязанная ремнём. Он шёл от северных ворот к амбару, но у навеса замедлился. Только посмотрел на меня. И в этом взгляде было столько внутренней сдержанности, что у меня неожиданно сжалось горло.
Он ничего не требовал, не подходил и не говорил. Даже взгляд его не был похож на прикосновение. Скорее на усилие не прикоснуться. На силу, удержанную в себе. На зверя, который стоит у края леса и не выходит, потому что понимает: один шаг может испугать.
Он ведь правда боялся не меня, я это чувствовала. А себя рядом со мной. И это почему-то делало его ещё надёжнее.
Странная мысль. Нелогичная. Но после Эйрика я лучше понимала разницу. Один смотрел и считал, что можно взять. Другой смотрел и не позволял себе даже подойти.
Бьёрн кивнул коротко, почти незаметно и пошёл дальше.
Я выдохнула только тогда, когда он прошёл мимо амбара.
— Ты опять ушла в мысли, — заметила Илва.
Я вздрогнула.
— У вас это тут все умеют?
— Нет. Только я.
Я тихо усмехнулась. Илва, не поднимая глаз, вдруг сказала:
— Ты уже меняешься.
— Разве?
— Да. Раньше ты на мужские взгляды закрывалась полностью. Теперь хотя бы различаешь, какой из них опасен, а какой нет.
Я хотела возразить. Сказать, что это не так. Что я всё ещё боюсь. Что каждый мужской голос за спиной заставляет тело напрягаться. Что если кто-то подходит слишком резко, я перестаю дышать. Что различать — слишком громкое слово для женщины, которая ещё вчера хотела исчезнуть за углом кухни, лишь бы Эйрик её не заметил.
Но не смогла. Потому что сказанное Илвой было правдой. Взгляд Эйрика ощущался как рука на горле. Взгляд Гуннара — как стена между мной и ветром. Взгляд Бьёрна — как тёмный лес, в котором страшно, но почему-то не потеряешься. Взгляд Ханнера — как искра, от которой можно обжечься, а можно согреться, если он наконец научится не бросать её в сухую траву. А Рагнар… Рагнар почти не смотрел. Он был рядом так, будто моя боль не требовала постоянного наблюдения, чтобы быть настоящей.
Я стояла под женским навесом, с холодными пальцами, с Ральфом на ногах, с мокрой тканью в руках, и вдруг поняла: я действительно начинаю различать. Не доверять. До доверия было далеко. Но различать. А это уже было что-то.
— И что мне с этим делать? — тихо спросила я.
Илва пожала плечом.
— Пока — ничего. Просто замечай. Женщина, которая различает, уже не так легко становится добычей.
Слово «добыча» раньше заставило бы меня сжаться. Теперь тоже заставило, но не так сильно. Потому что рядом с ним появилось другое слово. Различает.
Мы работали до полудня. Сначала с тканью, потом с шерстью, потом Илва показала мне, где стирают детские вещи и почему их нельзя вешать слишком близко к печи, если не хочешь, чтобы они стали жёсткими. Я узнала, кто из женщин отвечает за зимние запасы ниток, где лежат запасные иглы, почему некоторые меха сушат мехом внутрь, а некоторые — наружу.
Это было не похоже на великое знание. Но именно такие мелочи удерживали общину живой. Не только мечи, альфы или ворота. Ещё сухие чулки, починенные рукавицы, тёплые детские рубахи и шерсть без колючек. Ткань, которая не замёрзла комом на верёвке.
К обеду пальцы у меня устали, плечи ныли, а спина напоминала, что раньше я не стирала шерсть под зимним навесом. Но это была понятная усталость. Честная. Не та, что приходит от постоянного внутреннего ужаса.
Финна прибежала ближе к вечеру, сообщила, что «тот самый» сегодня не улыбался вообще, но это тоже может что-то значить, если смотреть правильно, потом унеслась дальше, потому что её позвали помогать у кухни. Ханнер прошёл мимо один раз и, заметив палку Ральфа, сказал, что это лучшее оружие в общине, потому что от него уже пострадали три ложки, одна варежка и гордость Рагнара. Ральф гордо положил лапу на палку.
Я устала.
Но впервые за день не чувствовала себя испуганной. К вечеру я вернулась к дому Рагнара уставшая, но не разбитая. Это оказалось важной разницей. Я знала, от какого угла двора быстрее дойти до кухни. Знала, что у старого амбара скользко, и что за женским домом дети прячут палки для игры.
Знала, что если идти от колодца к лекарскому дому, лучше держаться правее, потому что слева ветер несёт снег прямо в лицо. И что у навеса женщины говорят обо всём на свете, но слышат больше, чем кажется.