Страница 48 из 145
Глава 15. Ураган по имени Финна
Геля
Финна влетела в мою жизнь так, как в дом влетает ветер, если кто-то не придержал дверь. Шумно, ярко и совершенно бестолково. И, как ни странно, очень вовремя.
В тот день я как раз помогала Илве разбирать отрезы ткани и меха в небольшом женском доме, который стоял за колодцем, ближе к южной стороне общины. От дома Рагнара туда нужно было пройти через двор, свернуть мимо кухни, где почти всегда пахло хлебом, дымом и варёными кореньями, обойти высокий сарай с зерном и подняться на две низкие ступени.
За эти дни я уже почти не путала дорогу. Это «почти» всё ещё было важным. Я не шла по общине свободно, как человек, которому здесь всё знакомо. Я считала повороты, замечала приметы, запоминала, где лежит поленница, у какого крыльца привязана лохматая собака, где снег утоптан сильнее, а где лучше не наступать, потому что под белой коркой скрывается лёд.
Дом Рагнара — чуть в стороне. Колодец — ближе к центру. Кухня — справа от большого двора. Сарай с зерном — высокий, тёмный, с тяжёлой дверью. Женский дом — за ним, с низкой крышей и дымом из трубы. Я училась не просто ходить по Веридису. Я училась не теряться.
Снаружи женский дом был простым: деревянные стены, небольшое крыльцо, у двери — корзина с шерстью, рядом — длинная лавка, на которой кто-то оставил недошитую детскую рукавицу. Над крыльцом висели связки сухих трав и тонкие полоски ткани, прихваченные морозом по краям. В окно было видно движение: силуэты, руки, склонённые головы.
Женский дом отличался от остальных не размером, а звуком. Здесь всегда кто-то говорил. Не обязательно громко. Иногда голоса были тихими, почти шёпотом, но всё равно они не исчезали. Они переплетались с шелестом ткани, скрипом деревянных лавок, тихим потрескиванием очага, стуком костяной иглы о стол, шорохом шерсти и короткими смешками.
Здесь шили или чинили одежду. Сушили шерсть. Разбирали меха. Спорили о детях, припасах, снеге, мужчинах и о том, что мужчины, конечно, всё делают не так, даже когда стараются.
Последнее, кажется, было отдельным правилом этого дома.
— Если ему сказать: принеси тонкую иглу, — говорила одна из женщин, вытягивая нить зубами, — он принесёт нож. Потому что нож, по его мнению, тоже тонкий, если смотреть издалека.
Другая женщина фыркнула.
— Мой бы принёс топор. И сказал бы, что им можно решить большинство домашних бед.
— Можно, — спокойно заметила Илва. — Если беда — это сам муж.
Женщины засмеялись.
Я тоже слегка улыбнулась, но в последний момент опустила взгляд к куску тёмной ткани на коленях. Улыбаться при них всё ещё было непривычно. Не потому, что они были неприятны. Скорее наоборот. Именно поэтому и было трудно.
С неприятными людьми всё просто: держишься дальше, отвечаешь осторожно, считаешь выходы.
А здесь женщины не давили и не жалели вслух. Не спрашивали сразу о том, о чём мне было больно говорить. Они просто включили меня в работу, будто я могла быть частью этого места хотя бы на время. Подали ткань чтобы я ее свернула и убрала в сундук. Попросили придержать мех, чтобы посмотреть подойдет ли он к этой куртке. Поправили, когда я неправильно сложила отрез. Сказали, где лежат нитки. Не сделали из моей ошибки трагедию.
И от этого внутри становилось одновременно легче и страшнее.
Илва сидела рядом со мной и разбирала меховые обрезки по толщине. Она делала это уверенно, почти не глядя, будто могла пальцами определить всё: какой мех пойдёт на воротник, какой — на подкладку, какой ещё можно пустить на детскую шапку, а какой годится только на заплаты.
— Этот отложи, — сказала она, не поднимая глаз. — Пойдёт на рукавицы.
Я послушно отложила.
— А этот?
Илва взглянула мельком.
— На выброс.
— Он вроде целый.
— Целый не значит годный.
Я посмотрела на ткань в руках. Фраза была обычной. Про мех, который может быть не годен для работы. Но почему-то она задела глубже.
Целый не значит годный.
Я слишком хорошо знала, что можно выглядеть целой и быть внутри совершенно непригодной для прежней жизни. Можно иметь гладкую кожу без шрамов, новое тело, ровное дыхание — и всё равно не понимать, как жить дальше.
Илва, кажется, почувствовала, куда ушли мои мысли. Но ничего не сказала. За это я была ей благодарна. Она вообще умела не трогать рану, пока не станет понятно, что её нужно тронуть чтобы выпустить уже накопившийся там гной и дать ей зажить. А потом трогала точно, без жалости и без промаха.
Я снова склонилась над тканями. И именно в этот момент дверь распахнулась. Холодный воздух ворвался в комнату вместе с девушкой лет восемнадцати, у которой даже волосы выглядели так, будто не признают покоя.Они были светлые, тёплого пшеничного оттенка, заплетённые кое-как, с выбившимися прядями у висков, на лбу и на шее. Шапка висела у неё в руке, одна варежка торчала из кармана, край плаща зацепился за дверную скобу, но девушка этого даже не заметила. Щёки горели от мороза, глаза сияли, дыхание сбивалось — не от усталости, а от того, что мыслей внутри было явно больше, чем места.
— Я знала, что вы тут! — выдохнула она ещё с порога. — Илва, ты не поверишь, он опять был у кузницы, и я точно говорю, точно — он на меня посмотрел!
Комната замерла, вот только не от испуга. Скорее так, как замирают люди, которые уже знают: сейчас начнётся.
Илва медленно подняла голову. Очень медленно. С таким выражением лица, которое означало не раздражение, а глубокую, привычную усталость человека, которому всё равно придётся слушать до конца.
— Финна.
— Что?
— Поздоровайся хотя бы.
Финна только теперь заметила меня. Застыла. Вся сразу. Словно ее заморозила Снежная королева своим дыханием, проезжая мимо на санях. Даже волосы на секунду перестали шевелиться. Огромные светлые глаза распахнулись ещё шире. Сначала в них мелькнуло узнавание. Потом любопытство. Потом такое яркое удивление, будто перед ней оказалась не женщина на лавке с тканью в руках, а существо из старой песни, случайно севшее разбирать меховые обрезки.
— Ой.
Потом она расплылась в улыбке. Такой широкой, искренней и совершенно неосторожной.
— Здравствуйте. Я Финна. Вы правда та самая?
Я не успела ответить.
— Какая «та самая»? — сухо спросила Илва.
Финна на мгновение смутилась. Совсем чуть-чуть. Моргнуть не успели присутствующие в доме как она тут же продолжила.
— Ну… та, которую Ральф нашёл. И из-за которой Ханнер ходит такой довольный, будто ему пообещали весну. И Бьёрн — как скала с зубами. И…
— Финна.
— Всё, молчу.