Страница 47 из 145
— Думаю, что ты либо говоришь правду, либо очень хорошо врёшь. Но второй вариант мне сейчас кажется менее вероятным.
— Почему?
Гуннар посмотрел на меня внимательно. Взгляд не был мягким, но он был честным.
— Потому что безумные не боятся так, как боишься ты. А лжецы не выглядят так, будто каждое слово даётся им как рана.
Я медленно выдохнула. Словно всё это время держала воздух в груди и только сейчас вспомнила, что можно дышать. Он, наверное, не поверил полностью, но и не отверг, не высмеял и не оттолкнул.
В этом мире почему-то уже несколько раз случалось именно это: я говорила кусочек правды, ожидая удара, а в ответ получала не спасение, а просто место, где правда могла стоять и не быть немедленно уничтоженной.
— Тогда… что теперь? — спросила я.
Гуннар выпрямился.
— Теперь — ты остаёшься под моей защитой.
Я посмотрела на него.
— Пока?
Он сделал короткую паузу. Эта пауза была важной. Он мог бы сказать красиво или пообещать «навсегда», чтобы успокоить. Но Гуннар, кажется, не любил красивые слова там, где от них мало пользы.
— Пока сама не захочешь иначе, — сказал он. — Или пока я не пойму, что это ставит под угрозу людей, за которых я отвечаю.
Я ждала, что эта вторая часть ранит. Но она показалась мне… правильной. Она не была приятной или теплой, просто правильной.
— Это справедливо, — сказала я.
— Да.
Он произнёс это без гордости. Как факт. И именно поэтому я снова почувствовала странное доверие: он не пытался казаться добрее, чем был. Не прятал власть. Не прятал ответственность. Не прятал границу.
Он подошёл на шаг ближе. И всё равно этого хватило, чтобы внутри у меня всё отозвалось слишком резко. Тело помнило мужское приближение как опасность. Плечи напряглись. Дыхание стало мельче. Взгляд сам отметил расстояние до двери, до стола, до его рук.
Но вместе с этим было и другое. Тепло, исходящее от него. Запах меха и снега. Ощущение живой силы, которая пока выбрала не давить, не брать и не требовать. Просто стоять.
— Ты всё ещё боишься меня, — негромко сказал он.
Опять не вопрос.
Я уже начинала понимать: мужчины здесь часто произносили мои страхи вслух не для того, чтобы унизить. Бьёрн сделал так же. И теперь Гуннар. Возможно, для них это было естественно — назвать зверя по имени, чтобы понимать, где он стоит.
— Я боюсь всех мужчин.
— Но меня — иначе.
Отрицать было бессмысленно. Я могла бы сказать «нет», но ложь в этом зале прозвучала бы слишком громко.
— Да, — ответила я тихо.
Гуннар тоже молчал. На его лице не появилось обиды. Это было почти странно для меня.
В моём прежнем мире мужской обиде на женский страх всегда находилось место. «Я что, похож на монстра?» «Я тебе ничего не сделал». «Не надо всех под одну гребёнку». «Ты меня оскорбляешь». Страх женщины превращался в проблему мужчины, и ей же приходилось его утешать.
Гуннар не потребовал утешения, просто очень спокойно сказал:
— Я не трону тебя без просьбы. И без согласия.
Эти слова ударили неожиданно глубоко. Они не были громом среди ясного неба. Слова были тише и опаснее, потому что они попали туда, где я уже давно не ждала никаких обещаний. Не красивых. Не правильных. Никаких.
В моём прежнем мире слово «согласие» часто звучало в разговорах, статьях, правилах. Но в жизни оказывалось, что его можно обойти, продавить, высмеять, объявить капризом или недоразумением.
А здесь мужчина, который мог приказать половине двора одним взглядом, стоял в нескольких шагах от меня и говорил это так, будто устанавливал закон.
Не для общины, а для себя.
— Спасибо, — сказала я.
Голос дрогнул. Гуннар задержал на мне взгляд ещё на секунду.
Мне показалось, что он хочет сказать что-то ещё. Может быть, спросить о ребёнке — если Рагнар сказал ему. Может быть, о кошмаре. Может быть, о Ральфе. Может быть, о том, почему его сын тянется ко мне так, словно давно знает.
Но он не спросил.
И за это я тоже была благодарна.
— Иди, Геля, — сказал он.
Я развернулась и пошла к двери, чувствуя этот взгляд спиной.
Не как угрозу. Скорее как тяжёлое присутствие, от которого невозможно спрятаться и почему-то не хочется бежать так сильно, как должно было бы.
У самой двери я остановилась на мгновение. Не стала оборачиваться, чтобы посмотреть еще раз на вождя общины или на мужчину. Просто поняла вдруг: сейчас мне страшно не потому, что он мог бы сделать что-то плохое. А потому, что рядом с ним слишком легко поверить в хорошее. И это было куда опаснее для моего сознания. Плохого я хотя бы умела ждать и знала, как с ним справляться.
На крыльце я остановилась. Холодный воздух обжёг лицо, но после тяжёлого зала было почти легче дышать. Двор жил своей обычной жизнью: кто-то тащил вязанку дров, у коновязи фыркнула лошадь, у колодца переговаривались женщины, с крыши медленно сползал снег. Всё было тем же, что до разговора.
А я — нет. Что-то во мне дало трещину и начало меняться. Пока очень незаметно, но уже ощутимо.
Я посмотрела налево. Рагнар, как и обещал, был у склада. Делал вид, что проверяет связки сушёных корней, хотя стояли они там, кажется, не первый год и в проверке не нуждались. Он даже поднял одну связку, понюхал, нахмурился так серьёзно, будто решал её судьбу.
Я почти рассмеялась, уже привыкала выпускать на волю легкость. Он поднял взгляд. Не спросил ничего и не стал читать моё лицо при всех. Только кивнул. И этого оказалось достаточно, чтобы я смогла сделать следующий шаг.