Страница 46 из 145
— Я сказал много спорного, — спокойно ответил он. — Но если станет плохо — выйдешь во двор и посмотришь налево.
Мне почему-то стало трудно говорить. Я только кивнула в ответ.
Рагнар развернулся и пошёл влево. Ровно настолько, чтобы не стоять у меня за спиной, но быть в поле зрения, когда я выйду. Молодой воин открыл дверь.
— Туда, — сказал он, указывая внутрь.
Я вошла. В доме Гуннара было больше пространства, чем у Рагнара, и от этого он казался не уютным, а собранным.
Здесь не было той мягкой тесноты, где травы свисают над головой, миски стоят рядом с отварами, а печь трещит почти по-домашнему. В доме Гуннара всё было шире, выше, тяжелее. Воздух пах дымом, железом, мехом, кожей и зимним холодом, который приносили с собой воины.
Всё здесь служило власти.
Широкий зал. Тяжёлый стол, на котором можно было не только есть, но и раскладывать карты, решать споры, подписывать договоры — или как здесь это называлось — судьбы. Лавки у стен. Оружие на крюках. Меха на спинках сидений. Карты на деревянных дощечках, исчерченные линиями, которые мне ничего не говорили. Несколько длинных копий у дальней стены. Очаг, горящий ровно, без суеты, будто даже огонь в доме вождя знал своё место.
Я вошла не в жилую часть, а в передний зал, где принимали людей. Это было важно. Гуннар выбрал место официальное, но не публичное.
Дверь за мной закрылась не сразу: воин снаружи дождался кивка Гуннара и только потом ушёл, оставив нас одних.
Один этот жест сказал многое. Даже люди Гуннара не исчезали из комнаты без его разрешения. И если он хотел, чтобы мы остались одни, значит, разговор действительно не для чужих ушей.
Гуннар стоял спиной ко мне у стола. Он смотрел на разложенные перед ним дощечки с линиями и отметками. Одна ладонь лежала на краю стола, другая держала маленькую костяную фигурку — то ли метку на карте, то ли просто предмет, который он крутил в пальцах, когда думал.
Когда дверь закрылась, он обернулся. На мгновение мне показалось, что он тоже выглядит уставшим. Не так, как человек, который плохо спал. Скорее, как тот, на кого одновременно давят слишком многие вещи, а отступить нельзя ни от одной. На лице это почти не отражалось. Гуннар вообще умел держать лицо так, будто оно принадлежит не ему, а его положению. Но в глазах была тяжесть.
И я вдруг подумала: он ведь тоже не выбирал моё появление. Я просто упала в его мир, в котором находился его лес и община. К его сыну.
И теперь моя непонятная судьба стала частью его ответственности.
— Садись, — сказал он.
Я посмотрела на лавку у стены. Сесть означало бы оказаться ниже. Лучше оставаться здесь. Принять разговор как что-то, что невозможно быстро закончить.
Я осталась стоять.
— Я постою.
Он не стал настаивать и хмуриться. Даже не сказал, что я веду себя глупо.
— Хорошо. Тогда коротко.
После этого «коротко» обычно и начиналось всё самое плохое.
Я сжала пальцы в складках платья.
— Мне нужно понимать, кто ты и что за тобой может прийти, — сказал он. — Это вопрос не только твоей безопасности, но и моей общины.
Честно, без красноречивых завитков и ложной мягкости. Именно поэтому слова ударили сильнее чем могли бы. Он не притворялся, что всё дело только во мне. Не говорил, что хочет помочь, будто вокруг не было людей, за которых он отвечал. Он ставил правду прямо на стол: я важна, но община тоже. Моя тайна может быть моей болью, а может быть угрозой для всех.
— Я не знаю, кто может прийти, — сказала я.
— А кто мог бы?
Вопрос был спокойным. Он проверял не только ответ, но и то, как я отвечаю. Я медленно покачала головой.
— Никто.
— Уверена?
Вот здесь, возможно, стоило бы сказать больше. Рассказать о прошлой жизни, Владе и больнице. О том, что я умерла и оставила там всё. О том, что если кто-то и мог бы прийти за мной, то только из памяти, из кошмаров, из той части меня, которая всё ещё не верила, что всё кончилось.
Но это звучало настолько безумно, что язык не поворачивался. Я облизнула пересохшие губы.
— Если я скажу правду, вы мне не поверите.
— Это не повод молчать.
— А если повод — не звучать сумасшедшей?
На этот раз в его взгляде впервые мелькнуло что-то похожее на живой интерес. Это была не насмешка или раздражение, а внимание ко мне и моему положению.
— Попробуй.
Одно слово, которое не имело обещаний поверить. Но и отказа заранее не было.
Я сглотнула.
Воздух в зале стал плотнее. Очаг потрескивал. Где-то за стеной прошли шаги и стихли. Я вдруг остро ощутила, что сейчас произнесу то, после чего обратно уже не спрятать.
— Я не отсюда.
— Это уже ясно.
— Не просто… не из этих мест.
Я заставила себя поднять глаза.
— Вообще не отсюда.
Гуннар молчал, не перебил и не поторопил. Я стиснула пальцы так сильно, что ногти впились в ладони.
— Я помню другой мир.
Тишина. Такая тяжёлая и тягучая, словно ее можно черпать ложкой как бабушкин кисель.
Снаружи где-то хлопнула дверь. В доме затрещали дрова в очаге. За стеной кто-то сказал несколько слов и тут же замолчал. Всё это было так странно — обычные звуки чужого дома вокруг невозможной правды.
Гуннар не рассмеялся. Не сделал шаг назад и не посмотрел на меня так, будто я сломалась окончательно. Он просто стоял и думал.
— И этот другой мир тебя сюда отдал? — спросил он наконец.
Я растерялась. Вопрос был неожиданным. Не «что ты несёшь?» или «докажи». А именно — отдал? Будто для него миры могли иметь волю. Или долги. Или старые законы, о которых я ничего не знала.
— Я не знаю.
— Ты умерла?
Воздух в комнате будто стал плотнее. Слишком прямо и точно. Я почувствовала, как холод проходит по спине, хотя в зале было тепло.
— Да, — прошептала я.
Слово вышло почти беззвучно. Но Гуннар услышал.
Он подошёл к столу и опёрся ладонями о дерево, не приближаясь ко мне. Это было почти как у Рагнара — движение в сторону, не ко мне. Способ дать телу понять: опасность не наступает.
Он молчал долго. Так долго, что я успела пожалеть обо всём.
Зачем сказала? Зачем призналась? Сейчас он позовёт Рагнара и скажет, что я безумна. Что общине не нужна женщина, которая приносит с собой невозможное и что защита закончилась.
— Хорошо, — сказал он после длинной паузы.
Я моргнула.
— Что «хорошо»?
— Хорошо, что ты сказала.
Я растерялась так сильно, что почти разозлилась.
— И всё? Вы… не думаете, что я безумна?