Страница 42 из 145
Глава 13. Первый кошмар
Геля
Ночь пришла тихо. Слишком тихо.
После кухни, тепла, хлеба и тяжёлой сонной усталости мне казалось, что сегодня я усну легче. Может быть, впервые без борьбы, не буду лежать с открытыми глазами, вслушиваясь в каждый звук за стеной. Может быть, впервые сон не станет падением в ту тёмную яму, на дне которой всегда лежал один и тот же день. День, после которого меня уже не должно было быть.
Я ошиблась.
Сначала всё действительно было почти спокойно. Вечером дом Рагнара дышал мягко и ровно. Печь в общей комнате уже не горела ярко, только угли подёргивались красным под слоем золы. От них шло ровное тепло — не жар, не огонь, а именно тепло, которое держится в доме после долгого дня. В маленькой комнате пахло деревом, шерстяным одеялом и слабой горечью трав, которые Рагнар повесил у двери.
Он сказал, что от дурных снов они не спасают. Потом добавил, что хуже всё равно не сделают. Я не знала, было ли это шуткой. В Ластане с этим вообще было сложно.
Ральф долго не хотел уходить от моей кровати. Он лежал у порога, положив морду на лапы, и следил, как я устраиваюсь под одеялом. Глаза у него уже слипались, но стоило мне пошевелиться, он тут же приподнимал голову.
— Я в порядке, — сказала я ему шёпотом.
Он очень выразительно фыркнул. Я почти улыбнулась. В конце концов он остался у двери — серый, тёплый, упрямый, будто маленький страж между мной и темнотой. Его присутствие успокаивало сильнее, чем я хотела признавать. Может быть, потому что Ральф не задавал вопросов. Не требовал объяснений. Не говорил «не бойся». Просто был рядом.
Я закрыла глаза. Сначала сон был тёплым, обманчиво спокойным. Белый свет за занавеской. Не больничный — ещё нет. Скорее утренний, мягкий, рассеянный, такой, каким он когда-то падал на стену в моей прежней комнате. Я знала этот свет. Знала его даже сквозь сон. В нём была старая жизнь, до того как она раскололась окончательно.
Маленькая ладонь лежала на моём пальце. Такая тёплая и доверчивая. Пальчики обхватывали меня неловко и крепко, будто я была всем миром, за который можно держаться. Я чувствовала крошечные ноготки, мягкую кожу, лёгкое движение — живое, настоящее.
Где-то рядом прозвучал детский смех. Неясный, будто через воду. Но я знала его. Узнала бы из тысячи. Во сне я не помнила, что потеряла его. Сон был милостивым первые несколько мгновений. Он дал мне поверить, что всё ещё можно: повернуть голову, увидеть лицо, взять на руки, прижать к груди и сказать что-то бессмысленное, нежное, материнское.
Я потянулась и свет стал слишком ярким. Резким, таким белым до боли в глазах. И все исчезло занавеска, комната и маленькая ладонь. Смех оборвался так резко, будто кто-то перерезал тонкую нить. Вместо него вокруг образовалась пустота. И появился звук, который я ненавидела больше всего на свете. Тишина там, где должен быть ребёнок. Не просто отсутствие звука. Тишина, которая кричит.
Тишина после паники, после беготни, после чужих голосов, после слов, которые никто не должен произносить рядом с матерью. Тишина, в которой ты ещё ждёшь плача, потому что ребёнок должен плакать. Должен. Любой звук лучше этого. Даже слабый. Даже хриплый. Даже один вдох.
Но звука нет.
И ты понимаешь раньше, чем тебе говорят. Понимаешь телом, своими руками и грудью, в которой что-то обрывается так окончательно, что дальше уже невозможно быть прежней.
Я проснулась резко. С криком, который сама не услышала до конца.
Мир вокруг не сразу собрался обратно. Сначала была только темнота, разорванная рыжим отсветом из общей комнаты. Потом появилась печь. Не сама печь, её далёкое потрескивание. Потом тёмные стены. Неровные брёвна, травы у двери, маленькое окно с чёрным стеклом. Одеяло, сбившееся в ногах. Собственное дыхание — рваное, чужое, слишком громкое.
Сердце так сильно било в грудь, что казалось, сейчас разорвёт.
Я не сразу поняла, что сижу на постели, прижав руки к груди, как будто могу удержать сердце внутри. Пальцы впились в ткань рубахи. Ногти больно задели кожу. Волосы прилипли к лицу, затылок был влажным от пота, хотя в комнате было прохладно. Воздуха не хватало.
Я открывала рот, но вдохи получались короткими, обломанными. Как будто грудь не помнила, что делать. Как будто тело всё ещё находилось там — в белом свете, в пустых руках, в невозможной тишине.
Комната накренилась. Стены пошли куда-то в сторону.
— Геля.
Голос донёсся будто издалека. Такой низкий и спокойный. Не тот голос, который напоминал больничный ужас. И не чужой шёпот за дверью.
— Смотри на меня.
Я не могла.
Перед глазами всё ещё был не дом Рагнара, а белый больничный коридор. Свет. Пустые руки. Чей-то рот, который произносит слова, но я не слышу их, потому что уже всё поняла. И тот страшный, невозможный вакуум внутри, когда уже поздно что-либо исправлять, но тело всё ещё не согласилось с этим.
Материнское тело не принимает конец сразу. Оно продолжает ждать веса на руках. Запаха волос и тёплого дыхания у шеи. Даже когда ждать уже нечего.
— Геля.
На этот раз голос оказался ближе. Я с трудом повернула голову. Рагнар сидел на корточках у кровати. Не слишком близко, так, чтобы можно было видеть его лицо, но не чувствовать загнанности. Он был в простой тёмной рубахе, волосы растрёпаны, лицо усталое и очень внимательное. Не испуганное или раздражённое. Скорее сосредоточенное.
Дверь в комнату была открыта. Свет из общей части дома ложился на пол тонкой полосой. Он пересекал доски и упирался в ножку кровати — такой же, как в ту ночь, когда Ральф принёс мне свою игрушку.
Я не помнила, открыла ли её сама или Рагнар услышал крик и вошёл. Но он был здесь на расстоянии безопасности для меня. Не хватал за плечи и не тряс. Не требовал «успокоиться», говоря: «Это всего лишь сон».
Потому что это был не всего лишь сон.
— Вот так, — сказал он тихо. — Хорошо. Ты здесь. Слышишь меня?
Я не смогла ответить. Только кивнула слишком резко.
— Дыши медленно.
Не получается.
Я снова не смогла сказать этого вслух. Горло было сжато так, будто слова застряли где-то под кожей.
Рагнар будто понял.
— Тогда вместе. Смотри. Вдох.
Он медленно вдохнул сам. Демонстративно спокойно. Не так, будто ему было всё равно, а так, будто он мог одолжить мне свой ритм, пока мой собственный сломан.