Страница 41 из 145
И почти сразу вслед за этим пришла вина. Резкая и как всегда холодная. Как будто кто-то открыл дверь прямо в грудь, обнажив душу. Как будто если мне хорошо здесь, то я предаю того ребёнка, которого уже не вернуть. Как будто мой смех стирает его лицо. Как будто тепло у печи означает, что я согласилась забыть.
Я закрыла глаза и опёрлась ладонями о стол. Тепло дерева, жар от печи, сонное дыхание Ральфа и тишина живого дома. Всего этого вдруг стало слишком много.
— Ты не обязана страдать без остановки, чтобы любить тех, кого потеряла, — сказал вдруг Рагнар за моей спиной.
Я вздрогнула и открыла глаза. Сердце ударило больно, не столько от испуга, сколько от того, что он попал точно в мысль, которую я даже не произнесла.
— Я ничего не говорила.
— Нет, — согласился он. — Но лицо у тебя было именно такое.
Я опустила голову и несколько секунд смотрела на свои пальцы на столешнице. Новые пальцы. Новая кожа. Новая жизнь, к которой я всё ещё не знала, как прикасаться.
— Я смеялась.
— Да.
— И мне было хорошо.
— Да.
— А потом стало стыдно.
Говорить это вслух оказалось почти больно. Словно признаться в преступлении. Рагнар подошёл ближе и остановился рядом, не касаясь. От него пахло травами, дымом и чем-то горьким. Он не пытался обнять, не погладил по плечу, не сказал «не плачь». Просто был рядом — на расстоянии, которое я могла выдержать.
— Это тоже нормально, — сказал он.
Я посмотрела на него.
— У вас тут всё «нормально».
Вышло резче, чем я хотела. Но Рагнар не обиделся. Он опёрся бедром о край стола, скрестил руки и посмотрел на спящего у печи Ральфа.
— Нет, — мягко сказал он. — Просто ты слишком долго жила так, будто право на боль у тебя есть, а право на тепло — нет.
Я долго молчала. Слова медленно оседали внутри, как снег на землю. Право на боль и право на тепло.
Боль я действительно считала своей. Единственным, что осталось честным после всего. Если я страдаю — значит, помню. Если не позволяю себе радоваться — значит, не предаю. Если держу рану открытой — значит, любовь была настоящей.
Но тепло…
Тепло казалось незаслуженным. Опасным и почти воровством.
— Я не знаю, как жить иначе, — сказала я очень тихо.
Рагнар посмотрел на спящего у печи Ральфа. Волчонок лежал на боку, раскинув лапы, совершенно уверенный в том, что его место здесь. Рядом с печью, кухней, мной, этим домом, где его принимают даже после кражи ложек.
— Похоже, тебе уже начинают показывать, — сказал Рагнар.
И почему-то в этот момент мне захотелось заплакать сильнее, чем прошлой ночью. Не от отчаяния, а от того, что где-то между страхом, виной и памятью вдруг появилась маленькая, почти невозможная мысль: может быть, тепло не отменяет любовь к тем, кого я потеряла?
Может быть, оно просто помогает живым не умереть следом.