Страница 40 из 145
— Нет, — сказала я, стараясь звучать строго. — Ложка не игрушка.
Ральф сел. Коротко тявкнул. Явно не соглашаясь.
— Даже не спорь.
Он тявкнул ещё раз.
— Ты проиграл.
Волчонок положил морду на лапы с таким видом, будто я разрушила древние права всех детей Ластана на деревянные ложки.
Я прикусила губу. А потом всё-таки рассмеялась. Смеялась недолго, пару секунд, не больше. Но это был настоящий смех без истерики и горечи. Без той натянутости, с которой люди иногда изображают «ничего страшного», когда страшное стоит прямо за спиной и слушает.
Смех вырвался сам — маленький, тёплый, почти удивлённый. Я не успела его остановить. Не успела испугаться заранее. Просто на мгновение ложка, возмущённый Ральф, запах хлеба, потрескивание печи и смешки женщин стали сильнее всего остального.
И, наверное, именно поэтому в кухне стало вдруг очень тихо. Не мёртво, но очень заметно тихо. Я обернулась. В дверях стоял Гуннар. Он стоял на пороге общей кухни Рагнара, куда только что постучал, и ждал, пока лекарь, стоявший у полок, кивнёт ему войти. Я поняла это с запозданием: он не вошёл молча даже туда, где имел право приказывать. Он постучал. И почему-то именно эта мелочь снова кольнула под рёбра.
Дверь была открыта на ширину его плеч. За его спиной белел двор, в комнату тянуло холодом и запахом снега. На меху у воротника лежали мелкие снежинки. Гуннар был слишком большим для этой кухни, слишком заметным, слишком связанным со всем, чего я ещё не понимала: властью, защитой, стаей, чужими правилами. Но он стоял на пороге и ждал.
Не потому, что не мог войти. А потому что решил не входить без ответа. Гуннар ничего не говорил. Просто смотрел. На сына, который сидел у моей юбки. На мои руки, всё ещё державшие деревянную ложку. На моё лицо — впервые по-настоящему живое, а не застывшее в обороне.
Я вдруг смутилась так резко, будто меня поймали не за смехом, а за чем-то гораздо более интимным. Будто смех был признанием, что я позволила себе слишком много.
— Я… — начала я и не придумала продолжения.
Я что? Не смеялась? Не играла? Не привыкала? Не чувствовала себя здесь хорошо хотя бы несколько секунд?
Гуннар вошёл на кухню, но не сразу ко мне — сначала к Ральфу. Это тоже я заметила.
Он не направился прямо в мою сторону, не стал заполнять собой расстояние между нами. Сначала сделал шаг к сыну, оставляя мне время снова стать спокойнее.
— Ты здесь главный помощник, я смотрю.
Ральф, не испытывая ни малейшего раскаяния, бодро вильнул хвостом.
Потом поднялся, подошёл ко мне и тут же уткнулся в мой бок, будто закрепляя: да, главный, и это тоже моё. Моё место. Моя ложка. Моя Геля.
Я застыла.
Женщины переглянулись. Одна из них едва заметно улыбнулась. Не насмешливо, а скорее понимающе. И от этого стало ещё страшнее.
Гуннар заметил жест сына. Он вообще замечал всё, просто не всегда показывал. На секунду в его лице мелькнуло что-то такое, от чего у меня вдруг потеплело внутри и стало страшно одновременно.
Не мужское желание или просто интерес, а что-то куда опаснее. Тоска по настоящему дому. Не по стенам, не по крыше, не по большому дому в центре общины, куда ходят с просьбами, спорами и чужими судьбами. А по тому дому, где ребёнок смеётся или ворует ложки. Где женщина сердится, но улыбается. Где на столе хлеб, у печи тепло, за окном снег, а внутри можно не держать меч наготове каждую секунду.
Я не знала, было ли у Гуннара такое когда-то. Не знала, потерял ли он это. Не знала, почему этот взгляд был таким коротким и таким тяжёлым. Но он попал в меня сильнее, чем любой открытый интерес.
— Я зашёл за ним, — сказал он так, будто объяснялся больше перед собой, чем передо мной.
Я посмотрела на Ральфа. Тот стоял у моей ноги и, кажется, даже не думал уходить.
— Он не хочет уходить, — ответила я.
И это прозвучало почти как извинение. Как будто я была виновата, что его сын выбрал место рядом со мной. Как будто должна была сама отодвинуться, убрать руку, не позволять этому теплу становиться слишком заметным.
— Вижу.
Ральф, как назло, в этот момент ещё крепче прижался к моей ноге. Гуннар посмотрел на сына долгим, странным взглядом. Потом на меня.
— Значит, останется ещё ненадолго.
И вышел. Вот так просто. Не стал забирать ребёнка силой. Не приказал: «Ральф, ко мне». Не сделал ничего такого, что могло бы разорвать эту хрупкую тёплую сцену. Он просто увидел, что сыну здесь хорошо. Увидел, что мне рядом с ним не страшно. И оставил всё как есть.
Когда дверь за ним закрылась, в кухне ещё несколько секунд никто не говорил.
Печь потрескивала. Ральф довольным образом плюхнулся у моей ноги, будто вопрос был решён окончательно. Старшая женщина рядом негромко сказала:
— Красиво.
Я растерянно повернулась к ней.
— Что?
Она продолжила резать коренья, будто сказала что-то совсем обычное.
— Как он на тебя смотрел.
У меня всё внутри резко сжалось.
— Я… не…
— Да я не о глупостях, — отмахнулась та.
Она наконец подняла на меня глаза.
Взгляд у неё был спокойный, не злой и не любопытный. Такой, каким, наверное, смотрят женщины, которые прожили достаточно, чтобы отличать похоть от тоски, интерес от голода, а случайную нежность от того, что человек сам боится назвать.
— О доме, — сказала она.
И больше ничего не добавила. Но этих слов хватило, чтобы я уже не могла спокойно вернуться к крупе и ножу.
О доме. Слово легло внутрь слишком точно. Туда, куда нельзя было смотреть мне раньше. В место, где всё ещё жила невозможная, недопустимая мечта. Ребёнок рядом, любимый мужчина у двери. Кухня. Смех. Хлеб. Зима снаружи и тепло внутри. То, что у меня когда-то отняли. То, чего быть больше не должно было. То, чего я всё ещё хотела, вопреки всему.
Я опустила взгляд на стол, на свои руки, на деревянную ложку, которую всё ещё держала. Ложка была тёплой от моих пальцев и от пасти Ральфа. Совершенно обычная вещь. И почему-то почти невыносимая.
Позже, когда женщины разошлись, Ральф наконец уснул у печи, а на кухне осталась только тишина и запах горячего хлеба, я поймала себя на простой, почти кощунственной мысли: мне было хорошо.
Не терпимо или «не так ужасно», а хорошо. На несколько минут. На несколько настоящих минут мне было тепло, смешно, спокойно. Я была не загадкой, не чужачкой, не женщиной под защитой альфы, не мёртвой из другого мира. Я была просто собой. С ножом у стола и с мукой на пальцах, с волчонком у ног и хлебом под полотенцем.