Снежная семья или любовь для чудовища

Глава 12. Право на тепло

Геля

Кухня в доме Рагнара не была красивой в привычном смысле.

В ней не было ничего из того, что в моей прежней жизни называли уютом на картинках. Никаких кружевных занавесок, фарфоровых чашек, блестящих поверхностей, ровных полок с одинаковыми баночками и декоративной бесполезности, которой люди иногда пытались доказать себе, что в доме есть тепло.

Здесь всё было иначе. Простое, рабочее и живое.

Широкий стол стоял почти в центре кухни, весь в следах ножей, горячих мисок и старых пятен, которые уже стали частью дерева. На краю висело полотенце, потемневшее от частого использования. Вдоль стены стояли тяжёлые миски, глиняные кувшины, плетёные корзины с крупой и кореньями. На полке сушились пучки трав — какие-то я уже начала узнавать по запаху, какие-то всё ещё казались просто сухими ветками, которым Рагнар придавал слишком большое значение.

У печи висел котёл.

Рядом — деревянные ложки, ножи, вязанки лука, небольшая доска для резки, мешочек соли и тёплый хлеб под плотным полотенцем. Хлеб пах так сильно, что от этого запаха хотелось закрыть глаза. Не потому, что я была голодна. Хотя, наверное, была. А потому, что запах свежего хлеба слишком похож на обещание: дом жив, люди здесь едят, утро продолжается, конец света отложен хотя бы до вечера.

Кухня Рагнара была не красивой, но такой настоящей. И именно здесь я впервые почти не думала о том, что умерла. Эта мысль никуда не исчезала. Она всё ещё лежала внутри тяжёлым камнем. Иногда поворачивалась, задевала что-то острое, и тогда всё вокруг на секунду становилось невозможным: печь, стол, люди, мои руки, синее платье, чужой мир. Но на кухне руки были заняты. А значит, у боли не оставалось столько места.

Это оказалось странным открытием. Когда руки что-то делают — режут, перебирают, держат, моют, перекладывают, — душа как будто получает маленькую передышку. Ей не нужно в этот момент объяснять себе весь ужас произошедшего. Не нужно решать, кто я здесь. Не нужно думать о прошлом теле, прежней жизни, потерянном ребёнке, о смерти, после которой почему-то наступило утро.

Нужно просто резать коренья. Не слишком крупно, но и не слишком мелко.

Я резала коренья, разбирала сушёную зелень, перебирала крупу, выбирая из неё мелкие камешки и тёмные пустые зёрна. Слушала, как Рагнар попутно что-то объясняет о травах. Он говорил не специально для меня — скорее вплетал объяснения в обычную работу, будто не хотел превращать учёбу в испытание.

— Это не к мясу, — сказал он, не глядя, когда я потянулась к пучку сероватых листьев. — Горчить будет.

Я остановилась.

— А куда?

— В отвар. От жара. Но немного. Если много — человек будет проклинать тебя дольше, чем болеть.

Одна из женщин, пришедших помочь, тихо фыркнула.

— Некоторым и без трав повод дай — проклинать будут до весны.

Рагнар даже не поднял брови.

— Поэтому я и не лечу характер.

Женщины негромко засмеялись.

Я сидела среди них и пыталась понять, как вести себя в таком простом разговоре.

Они говорили о том, сколько снега намело у дальних сараев, у кого курица перестала нестись, кто вчера поскользнулся у колодца, почему младший сын кузнеца опять потерял рукавицы, хотя Илва лично привязала их к рукавам. Весь разговор был о таких мелочах, что сначала казался бессмысленным. Слишком маленьким для мира, где я умерла. Слишком обычным для того, что со мной случилось.

А потом вдруг выяснилось — на мелочах и держится жизнь. На том, что хлеб нужно достать из печи вовремя. Коренья резать правильно. Соль не перепутать с горьким порошком Рагнара. И если кто-то идёт к колодцу, можно попросить принести ещё воды.

— Не так, — сказала старшая из женщин, пододвигая ко мне миску.

Я замерла.

Она была невысокая, плотная, с тёмными внимательными глазами и руками, на которых каждая морщинка казалась следом работы. Звали её, кажется, Мира. Или Мири. Я ещё путалась в именах, а переспрашивать боялась, потому что не хотела выглядеть ещё более чужой.

Она взяла один из нарезанных мной кусочков корня и показала мне.

— Если так резать, разварится быстро.

Я сразу напряглась. Глупо. Это был просто корень. Просто замечание, чтобы я не расстраивалась по итогу.

Но в прежней жизни даже мелкая поправка иногда превращалась в стыд. «Ты опять не так». «Сколько можно объяснять». «Да дай я сама». И вот уже ты не просто неправильно режешь корень, а вообще неправильно существуешь.

Я перехватила нож иначе.

— Вот так?

Женщина посмотрела.

— Уже лучше.

И вернулась к своей миске. Она не высказала мне жалости, даже простым «бедная девочка». Не было никакого долгого взгляда, от которого становилось ясно: все знают, что ты сломана. Просто рабочее замечание. И от этого вдруг стало легче.

Я снова опустила нож и начала резать. Кусочки стали ровнее. Мира мельком посмотрела и одобрительно кивнула, будто мы с ней только что заключили маленький договор: я учусь, она поправляет, и никто не делает из этого трагедию.

Ральф, разумеется, не мог оставить такую важную деятельность без личного участия.

Сначала он сидел у входа, наблюдая. Очень серьёзно. С таким видом, будто кухня была стратегически важным местом, а мы все — неопытными взрослыми, которых нельзя оставлять без надзора. Серые уши стояли торчком, янтарные глаза следили за каждым движением ножа, ложки, руки, куска хлеба.

Потом он подошёл ближе. Просто на один шаг, ещё на один. И вот оказался у моего колена и ткнулся носом мне в локоть.

— Ральф, — предупредила я.

Он сел. На секунду. Потом с достоинством стащил со стола деревянную ложку и понёс её в неизвестном направлении.

— Ральф! — выдохнула я, вскакивая.

Волчонок замер на полпути.

Ложка торчала у него из пасти боком, придавая ему вид одновременно преступника и героя. Он обернулся и совершенно бессовестно завилял хвостом, будто был уверен: если выглядеть достаточно радостно, обвинения снимут сами собой.

— Он помогает, — заметил кто-то сдержанно-весело.

— Я вижу, — сказала я, уже не выдерживая улыбки.

Ральф воспринял мой тон как приглашение к игре и припустил к печи. Не слишком быстро — ровно настолько, чтобы я могла его догнать, но не сразу. Он явно считал это важной частью развлечения. Я обошла лавку, едва не задела корзину с луком, услышала, как кто-то из женщин тихо смеётся, и вдруг поняла, что не боюсь этого смеха. Он был не надо мной, а вместе со мной.

Я догнала Ральфа у печи, отобрала ложку, а в ответ получила полный искреннего оскорбления взгляд.