Страница 26 из 145
Глава 8.1. Первая неделя в Веридисе
Геля
За первую неделю я выучила несколько вещей. Не сразу все ложилось в сознание. Не за один день усваивались правила.
Первые сутки вообще слились в одно мутное пятно из сна, горячих отваров, голосов за дверью и серого волчонка, который каждый раз оказывался рядом именно тогда, когда я почти переставала дышать от страха.
Но потом время начало разделяться.
Утро стало отличаться от вечера. Шаги — от шагов. Голоса — от голосов. Тишина — от тишины.
И я поняла, что, если не могу пока доверять этому миру, то хотя бы могу его изучать. Запоминать. Собирать по маленьким кусочкам, как карту незнакомой комнаты в темноте: здесь стена, здесь дверь, здесь щель под порогом, отсюда тянет холодом, здесь можно сесть так, чтобы видеть вход.
Я выучила, что дом Рагнара стоит не в центре общины, а чуть в стороне.
Не далеко — до главного двора можно было дойти быстро, если знать тропу. Но и не рядом с тем местом, где всегда слышались мужские голоса, скрип саней, звон железа, лай собак и резкие команды. Дом лекаря словно немного отступал от общего шума, стоял на границе между жизнью общины и чем-то более тихим.
Между лекарским сараем, низким навесом для трав и узкой тропой к колодцу.
Утром у колодца было особенно холодно. Даже из окна я видела, как над деревянным срубом поднимается тонкий пар, как на верёвке намерзает белая корка, как женщины — те немногие, кого я успела заметить, — приходят за водой быстро и молча, кутаясь в платки. Иногда к колодцу отправлялся кто-нибудь из молодых воинов, и тогда шаги звучали громче, небрежнее, а ведра звенели так, будто весь двор должен знать: он делает полезное дело.
Лекарский сарай пах даже снаружи. Сушёной травой, корнями, дымом и чем-то резким, почти горьким. Рагнар хранил там связки растений, ящики с высушенной корой, мешочки с семенами, чистые ткани, запасные миски и странные инструменты, на которые я старалась не смотреть слишком долго. Навес для трав был ниже, с покатой крышей. Под ним висели пучки сухих стеблей, завёрнутые в тонкую ткань, чтобы не отсырели от снега.
Поэтому, когда во дворе шумели мужчины, в доме лекаря всё равно можно было слышать печь.
Печь стала для меня первым постоянным звуком этого мира. Она потрескивала утром, когда Рагнар молча ставил на стол миску с кашей. Гудела днём, когда в дом приводили кого-нибудь с порезом, ушибом или воспалённой раной. Тихо оседала вечером, когда за окном темнело, а я начинала слишком внимательно прислушиваться к каждому шороху.
Иногда мне казалось, что пока я слышу печь, я здесь. Не в той прихожей на холодном полу. Не в больнице с белым светом и мрачными лицами людей.
Здесь. В доме, который пах травами и дымом.
Я выучила, что центральный дом Гуннара виден почти отовсюду.
Высокий, широкий, с тяжёлым крыльцом и резными столбами. Он стоял так, будто не просто занимал место в общине, а держал её вокруг себя. Крыша была крутой, тёмной, с толстым слоем снега по краям. На крыльце часто стояли воины. Не всегда одни и те же. Иногда двое, иногда трое. Иногда Бьёрн.
К дому Гуннара не ходили просто так. Это стало понятно почти сразу. Люди проходили мимо него иначе. Кто-то выпрямлялся. Кто-то, наоборот, опускал голову. Мужчины там говорили ниже, женщины — осторожнее, дети пробегали быстрее, пока их не окликали. Двери центрального дома открывались часто, но каждый раз будто по причине.
Туда шли с делами. С просьбами. Со спорами. С важными новостями. Иногда — с чужими судьбами.
Я однажды видела издалека, как к крыльцу подвели мужчину с разбитой губой и связанными руками. Его сопровождали двое воинов. Он не сопротивлялся, но шёл так, будто каждый шаг давался ему тяжело. Бьёрн стоял у ступеней неподвижно, как скала, и смотрел не на связанного мужчину, а на тех, кто его привёл.
Потом дверь закрылась. И двор продолжил жить. Будто ничего особенного не произошло.
Я долго стояла у окна, пока Рагнар не сказал негромко:
— Не всё, что решается в большом доме, касается тебя.
Я тогда ответила:
— Пока.
Он посмотрел на меня внимательно. И не стал спорить.
Дом Рагнара был другим. К нему приходили с болью.
Сначала я думала, что это будет пугать меня сильнее всего. Чужая боль всегда пахла больницей, кровью, беспомощностью и теми голосами, которые говорили: «Потерпи». Но в доме Рагнара боль звучала иначе.
Не легче, нет.
Просто честнее.
Сюда приходили с порезами, ожогами, вывихами, горячкой, зубной болью, воспалёнными ранами, кашлем, который долго не отпускал грудь. Иногда воины пытались шутить, пока Рагнар промывал им раны, но шутки быстро заканчивались, если он поднимал на них глаза. Иногда женщины приводили детей — сонных, краснощёких, испуганных. Иногда старики садились у печи, вытягивали руки к теплу и молча ждали, пока Рагнар сам спросит, где болит.
Он спрашивал не сразу. Сначала давал человеку сесть. Согреться. Выдохнуть. Я заметила это уже на второй день.
Рагнар вообще редко торопил больных, если только они не истекали кровью. Он мог быть резким, мог буркнуть, мог выставить Ханнера за дверь три раза подряд, если тот мешал. Но к боли относился не как к неудобству, а как к делу, требующему уважения.
К дому Рагнара приходили с болью. И уходили не всегда здоровыми. Но чаще — не одни.
Кого-то уводил брат, подставляя плечо. Кого-то забирала жена, недовольно шепча, что она же говорила не лезть на обледеневшую крышу. Кого-то Ханнер провожал до крыльца, по дороге успевая рассмешить даже человека с перевязанной рукой. Детей почти всегда уносили на руках, даже если они уже могли идти сами.
Я смотрела на это и думала: значит, здесь боль не всегда делает человека лишним. Иногда вокруг неё просто собираются другие.
Я выучила, где скрипит половица у двери в мою комнату.
Это был короткий сухой звук — не громкий, но отчётливый. Если наступить ближе к стене, половица молчала. Если идти по середине, скрипела обязательно. Первые ночи я просыпалась от этого звука даже во сне.
Потом поняла: Рагнар всегда обходил это место. Ханнер — никогда не утруждал себя этим. Ральф наступал на неё нарочно. Кажется, ему нравилось, что я вздрагиваю, а потом сердито шепчу его имя.
Я выучила, в какое время Рагнар подбрасывает дрова в печь.
Перед рассветом, когда дом ещё серый и холодный, а я делала вид, что сплю, хотя давно лежала с открытыми глазами. После полудня, когда в общей комнате становилось люднее. И вечером, перед тем как отправить меня в маленькую комнату, будто тёплый дом мог убедить моё тело, что ночь — не враг.