Страница 27 из 145
Рагнар не был разговорчивым.
Иногда за целый час он говорил меньше, чем Ханнер за одну минуту. Но в его молчании не было пустоты. Он постоянно что-то делал: растирал травы, проверял повязки, чистил инструменты, чинил ручку у кружки, записывал что-то на тонких дощечках с помощью угля. Иногда я ловила его взгляд на себе — внимательный, врачебный, но не жадный. Он смотрел так, будто сверял: стала ли я бледнее, дрожат ли руки, поела ли, спала ли.
Я делала вид, что не замечаю. Он делал вид, что верит. Так нам обоим было проще.
Я выучила, какой звук у Ханнера на крыльце.
Лёгкий, быстрый, будто он даже по ступеням идёт с насмешкой.
Другие мужчины поднимались тяжело: дерево глухо отвечало на сапоги, снег осыпался с подошв, дверь открывалась с коротким толчком. Ханнер появлялся иначе. Сначала — быстрый скрип первой ступени. Потом почти прыжок через вторую. Потом короткий стук костяшками по двери, часто какой-нибудь нелепый напев вполголоса и голос:
— Я жив, прекрасен и почти полезен. Пускать будете?
Рагнар обычно отвечал:
— Нет.
Ханнер входил.
— Я услышал «да, конечно, мы без тебя пропали».
— У тебя слуховая болезнь.
— Тогда лечи, лекарь. Желательно чем-нибудь сладким.
Он приносил новости, свежий хлеб, иногда сушёные ягоды, один раз — рукавицы, которые, по его словам, «сами попросились ко мне, но предназначены тебе». Я не знала, украл он их, нашёл или действительно кто-то передал. Рагнар смерил его взглядом и сказал, что рукавицы подозрительно похожи на те, что пропали у младшей сестры кузнеца. Ханнер заявил, что это клевета, потому что сестра кузнеца сама кинула их ему в голову.
Я тогда впервые почти улыбнулась при нём. Он заметил. Конечно заметил. Но не стал торжествовать. Только подмигнул Ральфу, будто вся заслуга была волчонка.
Я выучила, как выглядит тень Бьёрна за окном, если он стоит на страже и делает вид, что просто проходит мимо. Она была большая, неподвижная и слишком узнаваемая. Бьёрн редко заходил в дом. Чаще я видела его снаружи: у крыльца, у боковой тропы, иногда возле сарая. Он появлялся там, где почему-то становилось меньше лишних людей. Словно ему не нужно было ничего говорить — достаточно просто стоять.
Один раз к дому Рагнара подошли двое мужчин, которых я раньше не видела. Они говорили тихо, но слишком долго стояли у окна. Я сидела внутри, сжимая в руках ткань, и чувствовала, как холод поднимается по спине. Потом за их спинами возник Бьёрн. Он не повысил голос. Я вообще не услышала, что он сказал. Но мужчины ушли сразу. Бьёрн остался ещё на несколько мгновений. Повернул голову к окну, будто знал, что я смотрю. Я отступила в тень, хотя он не мог ясно видеть меня через мутное стекло.
На следующий день Рагнар сказал:
— Бьёрн пугает многих. Не всегда это плохо.
Я спросила:
— А меня?
Рагнар задумался.
— Тебя он старается не пугать.
Я не знала, что делать с таким ответом.
Я выучила, что Ральф мог появиться где угодно, если решил, что мне грустно. Из-под лавки. Из-за печи. Из-под рук Рагнара, когда тот пытался перевязать кому-то плечо. Ральф вообще обладал удивительной способностью оказываться в самом неподходящем месте с выражением полной правоты. Если Рагнар открывал шкаф, оттуда могла высунуться серая морда. Если я тянулась за кружкой, у моей ноги уже лежал хвост. Если кто-то жаловался на боль, Ральф садился рядом и смотрел так внимательно, что человек начинал чувствовать себя обязанным держаться достойно.
Однажды он возник из корзины с бельём. Я несла полотенце, думая о чём-то своём, и корзина вдруг фыркнула. Я вскрикнула и уронила полотенце. Ральф высунул голову из-под чистой ткани, морда у него была совершенно счастливая. На макушке зацепился маленький лоскут, похожий на нелепый чепец.
Рагнар даже не поднял глаз от ступки.
— Дети в этом доме всегда выбирают самые странные способы заявить о любви.
Я застыла. Слово ударило слишком неожиданно. Любовь. Оно было слишком большим для серого волчонка в корзине. Слишком опасным для меня. Слишком тёплым. Я сделала вид, что не поняла.
— Он просто хулиганит.
— Конечно, — сказал Рагнар. — Исключительно из научного интереса.
Ральф сделал вид, что не понял мой испуг. И всё равно остался рядом. Это было хуже всего. И лучше всего одновременно.
Он не обижался, когда я отстранялась. Не требовал, чтобы я гладила его, если мои руки застывали на полпути. Не уходил навсегда, если я вдруг становилась холодной, тихой и чужой даже самой себе. Он просто ложился неподалёку. Иногда спиной ко мне, будто говорил: я не смотрю, но я здесь.
Я выучила, что Ханнер умел улыбаться так, будто всё на свете не страшнее неудачной шутки. И что иногда эта улыбка была не легкомыслием, а щитом. Это стало понятно не сразу. Сначала я думала, что он просто такой: рыжий, шумный, быстрый, невозможный. Человек, который не умеет молчать, не умеет быть серьёзным и всегда говорит первое, что приходит в голову.
Потом однажды он пришёл поздно. Без шутки на пороге. С рассечённой бровью и кровью на вороте. Рагнар молча посадил его на лавку. Ханнер улыбался всё время, пока лекарь промывал рану. Шутил про то, что теперь станет ещё красивее, потому что шрамы украшают только тех, у кого и до них всё было прекрасно. Ральф сидел рядом и рычал на окровавленную тряпку, будто она была виновата.
Я тогда заметила, что руки Ханнера сжаты в кулаки. Так сильно, что побелели костяшки. А улыбка не доходила до глаз. Позже, когда он ушёл, я спросила Рагнара:
— Ему больно было?
— Да.
— Почему он смеялся?
Рагнар долго молчал. Потом сказал:
— Потому что, если Ханнер перестанет смеяться, кому-то придётся испугаться за него.
После этого его улыбка стала выглядеть иначе. Не легче или глубже, а просто иначе.
Я выучила, что Бьёрн почти не говорил, но если вставал у двери, никто лишний не проходил даже мимо.
Это правило работало без исключений.
Однажды в дом Рагнара привели мальчика с вывихнутым запястьем. За ним пришла вся семья: мать, старшая сестра, двое братьев, сосед и ещё какой-то мужчина, который, кажется, просто решил, что имеет право смотреть. В общей комнате сразу стало тесно. Голоса смешались, мальчик начал плакать громче, Рагнар сжал переносицу, а я прижалась к стене, потому что людей было слишком много.