Страница 24 из 145
Достаточно тени за окном, шага за стеной, закрытой двери, собственного бессилия. Страх не различает «тогда» и «сейчас». Для него всё происходит одновременно. Все комнаты — одна комната. Все двери — та самая дверь. Все шаги — те самые шаги.
Я обхватила себя руками. Пальцы вцепились в ткань на плечах. Синее платье, которое принесла Илва, было мягким, плотным, чуть непривычным по крою. Оно сидело на мне странно: как будто принадлежало не мне, но могло когда-нибудь стать моим. Поверх я всё равно держала одеяло. Без него было слишком открыто.
Я попыталась сосчитать до десяти.
Не помогло.
До двадцати.
Тоже.
И в этот момент у двери раздался мягкий скребок. Я замерла. Это был не стук, не чей-то голос, а скребок. Тихий, но очень настойчивый. Будто кто-то провёл когтями по дереву.
Сердце опять ушло куда-то в горло. Ещё один скребок. Потом короткая пауза. И вот снова.
Я смотрела на дверь, и в голове за несколько мгновений успело возникнуть слишком много вариантов. Человек? Животное? Кто-то решил войти без разрешения? Кто-то проверяет, сплю ли я? Кто-то хочет, чтобы я сама открыла?
Глупо. Наверное, глупо. Но страх редко бывает умным.
Я медленно подошла к двери. Каждый шаг давался слишком громко, хотя я старалась ступать тихо. Пальцы легли на засов. И замерли.
Открыть?
Не открыть?
Смешно. Если бы за дверью был кто-то опасный, тонкий деревянный засов в чужом мире вряд ли спас бы меня. Но страх держался именно за такие мелочи. За щеколды. За расстояния. За возможность самой открыть или не открыть. За то, что решение хотя бы на секунду принадлежит мне.
Скребок повторился. Теперь тише. Почти жалобно. Я медленно выдохнула и приоткрыла дверь на ладонь. В щель тут же протиснулась серая морда.
— Ты?.. — выдохнула я.
Ральф, сияя янтарными глазами так, будто совершил нечто особенно умное, втиснулся в комнату и чуть не сбил меня с ног. Он пролез неуклюже, толкнул дверь плечом, задел меня боком и тут же принялся вертеться, будто проверял помещение: кровать, сундук, окно, я.
В зубах он держал что-то маленькое, тряпичное, потрёпанное. Похоже на старую детскую игрушку. За его спиной, в коридоре, стоял Рагнар. Он был в тёмной рубахе, без накидки, с усталым лицом человека, которого только что вынудили участвовать в чужом упрямстве. В одной руке он держал свечу. Свет от неё дрожал на стенах коридора.
— Он царапал мою дверь, пока я не понял, что это не просьба, а приказ, — сказал лекарь.
Я растерянно посмотрела на него.
— Ему можно?
Рагнар перевёл взгляд с меня на Ральфа, потом обратно.
— Если ты разрешишь.
Опять выбор. Даже здесь. Даже в мелочи. Не «пусть останется, ему так хочется». Не «он ребёнок, потерпи». Не «так будет лучше». Просто: если ты разрешишь.
Я посмотрела на Ральфа. Волчонок положил игрушку у моих босых ног и сел. С таким важным видом. Как человек, выполнивший очень сложную и благородную задачу. Хвост у него, правда, предательски ударил по полу один раз. Потом ещё раз.
— Можно, — сказала я тихо.
Ральф тут же поднял голову выше, будто решение полностью совпало с его собственным планом. Рагнар кивнул.
— Тогда я рядом, в общей комнате. Дверь не запирай, если страшно. Или запри, если так спокойнее.
Он помолчал. Потом добавил:
— И если он начнёт храпеть — толкни. Иногда помогает.
Ральф возмущённо фыркнул. Я неожиданно почувствовала, как уголок губ дрогнул. Это была почти улыбка.
Рагнар увидел, но ничего не сказал. Он ушёл в общую комнату. Не вошёл в мою комнату, так как в этом не было нужды. Не остался смотреть что будет дальше. Не сделал из моего страха событие.
Просто оставил мне право решить.
Я закрыла дверь не до конца. Оставила узкую щель, через которую из общей комнаты падала тонкая полоска тёплого света. Эта полоска легла на пол, пересекла доски и остановилась у ножки кровати. Маленький путь наружу. Маленькое доказательство, что дверь не стала стеной.
Потом я опустилась на корточки перед игрушкой.
Тряпичная фигурка была то ли волком, то ли собакой, то ли вообще чем-то, пережившим слишком много детских игр, чтобы сохранить форму. Одна лапа была пришита грубым стежком, ухо отличалось по цвету от остальной ткани, на боку темнело пятно, которое могло быть старым соком, грязью или следом многих зимних приключений. Набивка сбилась комками, но игрушка всё равно выглядела любимой. Она выглядела не красивой, а именно любимой.
И вдруг я поняла. Ральф принёс мне своё сокровище. Не еду, чтобы накормить. Не кость, чтобы поделиться лакомством. Не какой-то случайный предмет. А своё любимое сокровище.
То, что, наверное, таскал с собой, прятал, грыз, обнимал во сне. То, что было не нужно взрослым, но важно ребёнку. Самую простую, самую детскую вещь в мире.
Горло сжалось так резко, что стало больно.
Ральф шагнул ближе и ткнулся лбом мне в плечо. Не толкнул. Просто упёрся тёплым лбом в меня, как будто сказал: вот. Держи. Так легче?
— Ты странный ребёнок, — прошептала я.
На последнем слове голос сорвался. Пальцы дрожали, когда я подняла игрушку. Мягкая, потрёпанная. Тёплая от его зубов. Совсем детская.
Слёзы пришли без предупреждения. Это была не бурная истерика, которую не остановить.
Просто слезы покатились сами, тихо, как будто внутри что-то очень долго сдерживалось и наконец отпустило. Я не всхлипывала, не закрывала лицо руками, не пыталась дышать глубже. Слёзы просто текли, тёплые и упрямые, по щекам, по подбородку, на край одеяла.
Наверное, я плакала не только из-за игрушки. Из-за всего случившегося. Из-за ночи. Из-за леса. Из-за того, что умерла и всё равно проснулась. Из-за сына, которого больше не было. Из-за чужого ребёнка, который принёс мне свою тряпичную защиту, потому что решил: мне страшно одной.
Ральф заволновался.
Сначала он замер, внимательно глядя на моё лицо. Потом поднялся на задние лапы, передними упёрся мне в плечо, ткнулся носом в щёку и лизнул солёную дорожку.
— Я не плачу, — соврала я.
Он фыркнул прямо мне в ухо. Мокро, громко и очень неодобрительно. Я невольно рассмеялась сквозь слёзы. Смех прозвучал странно. Ржаво. Словно механизм, который очень долго не использовали, но он всё-таки ещё не сломался. Я сама испугалась этого звука. Смех показался чужим. Молодым. Живым. Неприличным среди всей моей боли.
Ральф, кажется, решил, что добился успеха, и тут же попытался залезть мне на колени целиком.
— Ты тяжёлый, — прошептала я, пытаясь удержать равновесие.
Он проигнорировал.