Страница 21 из 145
— Почему он… такой?
Илва не стала улыбаться. Не стала говорить со мной как с глупой.
— У нас есть звериная форма. У кого-то проявляется рано, у кого-то позже. Дети иногда легче переходят. Особенно если испуганы или сильно чего-то хотят.
Я посмотрела на Ральфа.
— Он хотел найти меня?
— Похоже на то.
Мне стало нечем дышать.
Почему? Почему чужой ребёнок в чужом мире пошёл за мной в снег? Почему он не испугался? Почему не убежал к взрослым сразу, а упрямо тянул меня туда, где было тепло? Почему я, которая потеряла своего сына и не смогла его спасти, теперь сидела рядом с другим ребёнком, который сам спас меня?
Внутри поднялось чувство такое острое, что я сжала кружку обеими руками. Края деревянной чашки впились в ладони. Сын. Это чужой сын. Он живой и тёплый. Лежит у печи. Я не имела права смотреть на него так, будто он мог заполнить пустоту, которую никто уже не заполнит. И всё равно смотрела.
Илва заметила. Конечно она заметила. Она вообще, кажется, замечала всё что происходит вокруг неё. Её взгляд стал чуть мягче, но голос остался ровным.
— Ты должна понимать ещё кое-что.
Я уже боялась этого «ещё». Каждый новый ответ в этом мире открывал за собой ещё одну дверь, а за ней стояло что-то, к чему я не была готова.
— Что?
— Женщина, появившаяся из ниоткуда в зимнем лесу, здесь не просто странность. Это событие.
Я медленно подняла на неё глаза.
— Потому что женщин мало? — спросила я тихо.
Взгляд Илвы изменился. В нём мелькнуло что-то вроде признания. Не удивление. Скорее подтверждение: значит, я всё-таки не такая слепая, как могла показаться.
— Рагнар уже сказал?
— Нет. Я… почувствовала.
Она кивнула.
— Хорошо чувствуешь.
И это почему-то прозвучало не как похвала, а как предупреждение.
Я вспомнила взгляды у огня. Мужские лица. Чужое молчание. То, как они смотрели на меня: не все одинаково, не все плохо, но слишком внимательно. Будто я была не человеком, а чем-то редким, опасным, способным изменить привычный порядок одним своим появлением.
— Да, женщин мало, — продолжила Илва. — Очень мало. Настолько, что любой женский выбор здесь влияет не только на дом, но и на порядок вокруг. Мужчины дерутся, строят союзы, заключают браки, меняют решения. Иногда из-за одной женщины. Иногда ради неё. Иногда против неё.
У меня похолодели пальцы.
— И что это значит для меня?
Илва ответила не сразу. Её молчание было честнее любого быстрого утешения.
— Что тебе нельзя быть беспомощной слишком долго.
Я моргнула. Вот это сейчас было жестоко. И слишком честно.
— Я и не собиралась.
— Собиралась, — спокойно сказала она. — Просто не словами. Телом. Плечами. Голосом. Ты всё время ждёшь удара. Это видно.
Я резко отвернулась. Хотелось огрызнуться. Хотелось сказать, что она ничего не знает. Что не ей судить, как я держу плечи после всего, что было. Что я умерла вчера. Что меня предали так, как не предают даже врагов. Что я потеряла ребёнка, лицо, тело, возможность быть матерью, а потом ещё и остатки уважения к самой себе. Хотелось сказать, что, если я жду удара, значит, когда-то удары приходили.
Но я молчала. Потому что в её словах не было нападения. Только неприятная правда. А правда иногда причиняет боль не потому, что хочет ранить, а потому, что касается места, которое и так открыто.
— Я не знаю, как быть иначе, — сказала я наконец.
Голос получился тихим. Не жалобным и пустым, а словно шелест травы под окном.
Илва кивнула.
— Научишься.
Будто это было дело времени.
Будто где-то в этом снежном мире существовал способ снова ходить прямо, не втягивая голову в плечи при каждом мужском голосе. Будто можно заново вырастить внутри что-то, что давно выломали, вытоптали, сожгли.
Я не верила.
Но мне очень хотелось, чтобы она оказалась права.
— Но сначала ещё кое-что, — продолжила Илва. — Если Гуннар сказал, что ты под его защитой, это серьёзно. Пока это так, никто не имеет права тебя тронуть, потребовать, забрать, обсуждать слишком громко или вести переговоры о тебе без него.
— Без него? — переспросила я.
Мне не понравилось это высказывание. Илва услышала это сразу.
— Я знаю. Звучит не так, как тебе нужно.
— Звучит так, будто я вещь, которую временно положили под замок.
— Нет, — сказала она. — Но я понимаю, почему ты так слышишь.
Я сжала губы.
— А как я должна слышать?
— Как передышку.
— Передышку от чего?
— От чужих решений, которые могли бы начаться уже сегодня утром.
Стало тихо. Даже Рагнар перестал шуршать травами.
Илва говорила спокойно, но от её спокойствия холодело сильнее, чем от угроз. Потому что она не пугала. Она объясняла.
— Пока Гуннар назвал тебя своей гостьей и взял под защиту, никто не станет спорить открыто, — сказала она. — Это даёт тебе время. Не свободу полностью. Время.
— Время на что?
— На то, чтобы решить, кто ты здесь.
Кто я здесь?
Женщина из другого мира. Мёртвая, которая почему-то снова дышит. Гостья. Проблема. Чудо. Опасность. Возможная добыча. Возможная причина для споров. Возможность для чужих надежд. Столько всего и даже не понятно что лучше.
Я опустила взгляд на свои руки. Они такие гладкие, целые и абсолютно чужие.
— Я пока даже не уверена, что жива.
Илва смотрела на меня долго.
Потом сказала:
— Это нормально.
Я подняла глаза.
— Что?
— Не верить новому телу. Не верить новому миру. Не верить тому, что после конца может быть что-то ещё. Это нормально.
И вот это почему-то оказалось последней каплей. Не её жёсткая правда или слова о женщинах. Не странный чужой мир. И даже не то, что Ральф оказался сыном Гуннара.
А спокойное разрешение не справляться идеально.
Я отвернулась к окну и глубоко вдохнула.
Снег за стеклом был слишком белым. Таким белым, что глаза защипало. Я моргнула раз, другой, пытаясь удержать слёзы. Не потому, что не хотела плакать при Илве. А потому, что боялась: если начну, то опять развалюсь. А я и так слишком много разваливалась за последние сутки.
— Спасибо, — прошептала я.
Илва поднялась.
— Не за что. Благодарить будешь, когда научишься смотреть в глаза тем, кто смотрит на тебя как на добычу.
Я невольно посмотрела на неё. Она чуть заметно улыбнулась. Это было не мягко и не ласково.
А по-настоящему одобрительная улыбка, которая придает сил.
— Это вообще возможно? — спросила я.
— Да.
— А если страшно?