Страница 17 из 145
Он говорил спокойно. Без улыбки, но и без раздражения. Его лицо казалось суровым, даже резким: тёмные брови, внимательные глаза, несколько глубоких складок у рта. Но в движениях не было грубости. Он не нависал надо мной, не торопил, не хватал за запястье, чтобы проверить пульс. Просто поставил кружку и отступил на шаг.
Я взяла её обеими руками. Дерево обожгло ладони приятно, почти больно. Настоящее тепло. Не то, которое вспоминаешь, когда его уже нет, а живое, тяжёлое, разливающееся в пальцах. Пар поднимался тонкими белыми струйками. Пахло хвоей, мёдом и чем-то горьковатым, что щипало нос.
Я поднесла кружку к губам. Сначала просто вдохнула. Потом отпила маленький глоток.
Отвар был терпким. Не вкусным в обычном смысле, но не противным. Горечь раскрылась на языке, потом смягчилась сладостью, а следом тепло пошло вниз — по горлу, в грудь, под рёбра. Я закрыла глаза на секунду, потому что это оказалось слишком сильно.
Не боль или страх, а настоящее тепло.
И я вдруг поняла, что давно не чувствовала ничего подобного. Не просто физическое тепло. Заботу, которую не нужно заслуживать объяснениями. Не нужно быть удобной, благодарной, послушной, терпеливой. Не нужно обещать, что больше не будешь плакать.
Просто кружка. Просто: пей.
— Спасибо, — сказала я тихо.
Рагнар кивнул и сел, напротив. Так, чтобы я видела дверь. Так, чтобы между нами был стол, воздух и возможность не чувствовать себя пойманной. Он не сказал об этом вслух, не подчеркнул, не сделал из своей осторожности добродетель.
Я поняла, что он сделал это нарочно. И от этого мне стало одновременно легче и больнее. Потому что если человек понимает, как не напугать, значит, он уже видел испуганных. И не один раз.
— Я задам несколько вопросов, — сказал он. — Не потому, что хочу лезть в душу. Мне нужно понять, не умираешь ли ты прямо сейчас.
Я едва не усмехнулась. Смешок застрял где-то в горле и вышел коротким, почти беззвучным выдохом.
— Я уже…
Слова сорвались сами. Я замолчала. Рагнар поднял глаза.
— Уже что?
Умерла.
Я уже умерла.
Эта мысль стояла между нами так ясно, что мне показалось: если он протянет руку, сможет коснуться её пальцами. Я помнила боль. Помнила белый потолок. Помнила крики, которые то ли были моими, то ли чужими. Помнила ощущение, будто мир отдаляется, а я не могу удержаться за него, сколько бы ни пыталась.
И всё же я сидела здесь. В чужом мире. В чужом доме. В чужом теле. С кружкой в руках.
— Ничего, — прошептала я.
Рагнар не стал давить. Он не сказал: «Отвечай». Не нахмурился и даже не сделал выводов вслух. Просто принял, что эта дверь пока закрыта, и не попытался выбить её плечом.
— Хорошо, — сказал он. — Тогда проще. Голова кружится?
Я прислушалась к себе. Комната и правда немного плыла. Не сильно, правда, если резко повернуть голову, стены будто отставали от взгляда на полсекунды.
— Да.
— Тошнит?
— Нет.
— Перед глазами темнеет?
— Иногда.
— Дышать больно?
Я медленно вдохнула. Грудь послушно поднялась. Ничего не кольнуло, не сжало, не отозвалось привычной тупой болью.
— Нет.
— Замерзание было сильным. Пальцы чувствуешь?
Я пошевелила ими под краем одеяния.
— Да.
— Болит что-нибудь?
Я застыла. Вопрос был слишком обычным. А ответ — невозможным.
В прежней жизни тело всегда болело. Где-то фоном, где-то резко, где-то памятью. Боль была не событием, а частью расписания. Шрамы стягивали кожу. Живот ныл в плохую погоду. Лицо иногда будто горело, хотя врачи говорили, что «всё зажило настолько хорошо, насколько возможно». Бывали дни, когда я просыпалась уже уставшей от собственного тела, потому что оно первым делом напоминало: я здесь, я повреждено, я не дам тебе забыть.
А сейчас…
Я медленно опустила взгляд на руки. Гладкие. Целые и очень чужие. Ни белых полос шрамов. Ни грубых стяжек кожи. Ни следов капельниц. Ни старых синяков, которые вечно появлялись непонятно откуда. Пальцы были тонкими, чуть покрасневшими от холода, но живыми. Красивыми даже.
Я перевернула ладонь. Линии на коже были другими. И это меня напугало сильнее, чем лес.
— Нет, — сказала я.
— Совсем?
— Совсем.
Он посмотрел внимательнее. Не жадно. Не с любопытством, от которого хочется закрыться. А так, как смотрит человек, складывающий в голове кусочки сложной картины.
— В лесу тоже не болело?
Я покачала головой.
— Только холодно.
— Слабость?
— Да.
— Озноб?
Я чуть усмехнулась и подняла дрожащие пальцы.
— Думаю, заметно.
— Заметно, — согласился он. — Но ты отвечаешь связно. Это хорошо.
Хорошо. Слово прозвучало осторожно, без обещаний. Рагнар откинулся чуть назад.
— Интересно.
Мне не понравилось это слово. Слишком врачебное. Слишком похожее на то, после чего обычно начинались плохие новости. «Интересный случай». «Необычная реакция». «Нужно понаблюдать». Врачи часто говорили так, когда не хотели пугать, а получалось наоборот.
Я крепче сжала кружку.
— Я больна?
Рагнар не ответил сразу. Он посмотрел на моё лицо, потом на руки, потом на то, как я сидела: ссутулившись, будто пыталась занимать меньше места.
— Пока я вижу шок, переохлаждение и сильное истощение. Остальное потом. Если ты позволишь себя осмотреть.
Тело отреагировало быстрее разума. Плечи напряглись. Дыхание сбилось. Пальцы так сильно сжали кружку, что дерево тихо скрипнуло. Перед глазами на мгновение вспыхнул белый свет кабинета, холод кушетки, чужие руки, слова: «Нужно потерпеть», «Не дёргайся», «Так будет лучше».
Лучше для кого?
Рагнар сразу поднял ладони.
— Не сейчас. И не без твоего согласия. Успокойся.
Я выдохнула слишком резко. Воздух дрогнул в горле.
— Прости.
— Не за что.
Он сказал это так просто, что я не сразу поняла. Не за что. Не «ничего страшного» или «не будь глупой», и даже не «я же лекарь». Просто — не за что. Как будто мой страх не был неудобством, за которое нужно извиняться.
Рагнар встал, подошёл к полке и достал толстое шерстяное одеяло. Тёмное, грубоватое, но чистое. Он встряхнул его один раз, и в воздухе поднялся слабый запах дыма, овечьей шерсти и трав.
Потом протянул мне. Не стал накидывать сам, вроде проявляя заботу, а просто протянул. Выбор. Мне опять давали выбор.
Я смотрела на одеяло слишком долго. Дольше, чем требовалось. Наверное, это выглядело глупо. Обычная вещь. Просто одеяло. Но почему-то именно эта мелочь почти сломала меня.