Страница 139 из 145
Я улыбнулась. Слово уже не резало. Иногда только в плохие дни. В дни, когда прошлое возвращалось с запахом больничной белизны или случайной детской ладонью в чужой руке. В дни, когда я просыпалась от сна, где снова не успевала, снова звонила, снова слышала чужой голос.
Но чаще слово «мама» теперь было тёплым продолжением, а не заменой или стиранием.
— Видела, — ответила я. — И если ты сейчас полезешь туда проверять сапогами, Илва заставит тебя заново чистить весь проход.
Ральф остановился. Посмотрел на южную стену. На свои сапоги. На женский дом, откуда как раз вышла Илва с корзиной. И благоразумно отступил.
— Я взрослый, — сообщил он.
— Именно поэтому знаешь, когда надо бежать до того, как тебя поймали.
Ханнер появился на крыльце позади меня, зевая и завязывая пояс. Волосы у него были растрёпаны, рубаха застёгнута не на ту петлю, но улыбка уже готова к бою.
— Воспитание пошло прахом. Ребёнок стал разумным. Кто виноват?
— Ты точно нет, — сказал из дома Бьёрн.
— Больно, но справедливо.
Я обернулась. В доме уже просыпались остальные.
Рагнар у печи проверял травяной отвар, потому что этой весной у половины общины болело горло. Он выглядел так, будто проснулся ещё до рассвета, успел сходить к трём больным, вернуться, затопить печь и теперь искренне не понимал, почему я смотрю на него с подозрением.
Гуннар сидел у стола с письмом от восточных земель. Письма с востока всё ещё приносили в дом особую тишину. Не ту, что пять лет назад, когда одно имя Эйрика заставляло всех напрягаться до боли. Но всё же. После смерти Сива и провала Сольвей Эйрик ещё долго пытался раскачивать границы. То торговыми спорами, то слухами, то предложениями «объединить усилия ради будущего Ластана», в которых Гуннар всегда слышал скрытый крючок. Но за пять лет его влияние истончилось. Не исчезло — такие люди редко исчезают полностью, — но теперь ему приходилось говорить осторожнее. Потому что Веридис изменился. Не мгновенно и не сказочно, но изменился.
За пять лет после обряда в северных землях родились девять девочек. Девять. Для прежнего Ластана это число было бы каплей в море. Для Веридиса — рассветом. Первую девочку, дочь Лисы, назвали Эйла. Она теперь носилась по двору с деревянным мечом, совершенно не уважая ни возраст, ни чистые платья, ни попытки матери заплести ей косу.
— Она кусается, — однажды пожаловался Ханнер, вернувшись от кузницы.
— Ты пытался отнять у неё меч? — спросила я.
— Я пытался объяснить ей технику.
— То есть отнять.
— Временно.
— Тогда ты сам виноват.
Следом родились ещё две девочки в соседних домах. Потом девочка у дальних охотников. Потом двойня в западном зимовье — мальчик и девочка. После этого даже Хрод перестал говорить, что всё это совпадение. Он, правда, начал говорить, что «совпадения тоже требуют присмотра». Илва ответила, что старики тоже требуют присмотра, но никто же не делает из этого древний закон. С тех пор они стали почти друзьями. Я вошла обратно в дом и подошла к столу.
— Опять Эйрик?
Гуннар поднял глаза. За пять лет в нём стало больше седых нитей у висков. Не много. Но я замечала каждую. Иногда мне хотелось ругаться на Ластан за то, что он так тяжело лежит на его плечах. Иногда — целовать эти серебристые следы времени, потому что они значили: он здесь. Живой. Рядом. Стареет в мире, где я тоже живу.
— Нет, — сказал он. — Его племянник. Просит переговоров о весенней торговле.
Ханнер прислонился к косяку.
— Просит или «просит так, будто делает нам честь»?
Гуннар чуть приподнял бровь.
— Второе.
— О, восточная кровь. Стабильность — признак мастерства.
Бьёрн вышёл из боковой комнаты, застёгивая ремень.
— Торговать надо.
— Вот за что я люблю Бьёрна, — сказал Ханнер. — Две фразы — и уже вся дипломатия.
— Ты не любишь дипломатию. Ты любишь говорить.
— А это разве не одно и то же?
— Нет.
— Видите? Всего одна фраза, а сколько боли.
Рагнар поставил передо мной кружку.
— Пей.
Я взяла её обеими руками. Отвар был тёплым, светло-золотистым, с мягким травяным запахом. Не горький. Не тот, который он давал от жара или тревоги. Что-то другое.
— Что это?
— Для сил.
Ханнер мгновенно оживился.
— О. Почему ей для сил, а мне нет?
— Потому что ты используешь свои во вред окружающим.
— Это клевета.
— Медицинское наблюдение.
Я понюхала отвар. Что-то в спокойствии Рагнара было неправильным. Он был слишком спокойным. Он слишком аккуратно поправил банку на полке. Слишком ровно поставил крышку. Слишком не смотрел на меня. Я прищурилась.
— Рагнар.
— Да?
— Ты что-то знаешь и не говоришь.
Гуннар поднял голову. Бьёрн тоже. Ханнер выпрямился. Ральф, который уже успел вбежать в дом, замер у двери, всё ещё в мокрых сапогах, за что Илва потом обязательно сказала бы ему пару слов. В комнате стало так тихо, что слышно было, как за стеной капает с крыши.
Рагнар посмотрел на меня. И вдруг улыбнулся. Не как лекарь, который готов сообщить осторожную новость. А как мужчина, которому трудно удержать счастье, чтобы не напугать им.
Я перестала дышать. Сердце ударило так сильно, что на миг потемнело в глазах.
— Нет, — прошептала я.
Слово вышло не отказом, а страхом, надеждой и мольбой не ошибиться.
Рагнар подошёл ближе. Даже спустя пять лет он умел оставлять мне тот самый первый воздух между нами.
— Я проверил трижды.
Кружка дрогнула в моих руках. Ханнер схватил её первым — кружку, не меня. Поставил на стол так осторожно, будто там было не питьё, а целая жизнь. Гуннар поднялся медленно. Бьёрн не двигался вовсе. Ральф у двери выглядел так, будто сейчас либо завоет, либо упадёт.
Я положила ладонь на живот. Тело, которому в прошлой жизни вынесли приговор. Тело, которое я привыкла считать закрытой дверью. Тело, которое Ластан вернул мне целым, но даже тогда я не позволяла себе думать слишком далеко.
Иногда, за эти пять лет, мысль приходила. Тихо. Осторожно. А потом я сама гнала её прочь. Не потому, что не хотела. Потому что хотела слишком сильно. Потому что надежда на ребёнка после потери была не светом, а краем пропасти: шагнёшь — и если под ногами снова окажется пустота, можно уже не собрать себя обратно.
— Рагнар, — сказала я. — Если ты ошибся…
— Я не ошибся.
Голос у него впервые дрогнул. Не от сомнения. От того, что он тоже понимал, какой огромной стала эта новость ещё до того, как была произнесена.