Страница 138 из 145
Эпилог 1. Пять лет спустя
Геля
Весна в Веридисе всё ещё приходила осторожно. Она никогда не врывалась, как праздник, не рассыпала цветы за одну ночь, не превращала снег в ручьи по щелчку пальцев. Север не любил торопиться. Здесь всё важное начиналось почти незаметно.
Сначала темнели сугробы у стен. Не таяли ещё — просто меняли цвет, становились тяжелее, плотнее, будто внутри них просыпалась вода. Потом с крыш начинало капать. Редко. Неровно. Одинокими звуками в утренней тишине. Потом на южной стороне двора показывалась мокрая земля — чёрная, холодная, но живая. Дети сразу начинали тянуться к ней сапогами, женщины ругались, мужчины делали вид, что не замечают, пока сами не оставляли грязные следы у порога. Потом менялся воздух. Совсем чуть-чуть. Так, что это чувствовали прежде всего волки, дети и женщины, уставшие за зиму от дыма, шерсти и закрытых дверей.
Теперь я тоже чувствовала. Не так остро, как местные. Не так, как Бьёрн, который мог выйти на крыльцо, вдохнуть один раз и сказать, что через три дня с юга потянет сыростью. Не так, как Ральф, который ещё с детства ощущал весну кожей и начинал носиться по двору задолго до того, как снег действительно сдавался. Но достаточно, чтобы однажды утром открыть дверь нашего дома у внутренней стены, вдохнуть и понять: зима отпускает.
Я стояла на пороге и смотрела, как бледное солнце ложится на двор. Снег ещё был везде — у забора, под крыльцом, вдоль тропинок, возле поленницы, которую Бьёрн до сих пор складывал так ровно, будто дрова могли однажды предстать перед советом и потребовать признания своей чести. Но в воздухе уже была другая влага. Другой звук. Даже дым из труб поднимался легче.
За пять лет я научилась многому.
Различать снег по звуку. Понимать, когда Ральф врёт, что не он стащил пирожки с кухни. Особенно если у него на щеке оставался след ягодной начинки, а в глазах — оскорблённая невинность. Видеть по лицу Гуннара, сколько неприятных разговоров у него было до завтрака. Один — складка между бровями. Два — он молчит за столом дольше обычного. Три — Ханнер начинает вести себя осторожнее, что само по себе было событием почти тревожным. Не трогать Рагнара за правое плечо, если он всю ночь принимал роды и теперь стоит на ногах только из упрямства. В такое утро лучше молча поставить перед ним хлеб, горячий отвар и не спрашивать, почему он снова забыл поесть. Понимать, что если Бьёрн молчит слишком спокойно, значит, уже решил что-то опасное. И что если Ханнер говорит слишком много, значит, ему больно или страшно, а иногда — и то и другое.
Я научилась жить здесь. Не выживать, а именно жить. Это всё ещё казалось чудом. Иногда страшнее самого переноса в Ластан. Потому что умереть и проснуться в другом мире — это невозможно, пугающе, неправильно. Но научиться снова смеяться у печи, ругаться из-за занавесок, ждать весну, выбирать ткань для рубахи, спорить о пирожках и думать не только о том, что потеряла, но и о том, что будет завтра, — вот это иногда казалось совсем невероятным.
Дом за эти годы вырос. Не только стенами — хотя и стенами тоже. Гуннар настоял на пристройке после первой же зимы, когда стало ясно, что в одном общем доме могут поместиться любовь, смех, ревность, работа, детский шум и четверо мужчин, но вот их сапоги — нет.
— Это вопрос безопасности, — сказал он тогда, глядя на ряд мокрых сапог у двери.
— Чьей? — спросил Ханнер.
— Моего терпения, — ответила я.
После этого вопрос решился быстро.
Бьёрн построил новый навес для дров. Крепкий, широкий, с крышей, которая выдержала бы не только снег, но, кажется, и падение небольшого дерева. Он работал молча, как всегда, но я несколько раз ловила его взгляд на доме — не на брёвнах, не на досках, а на окнах, двери, тропе, по которой ходил Ральф. Он всё ещё строил защиту. Просто теперь она пахла свежей древесиной, а не кровью на снегу.
Ханнер объявил, что новый навес — это скучно, а потом три дня сам выравнивал полки внутри, потому что «красивые мужчины не должны спотыкаться о поленья».
— Красивые мужчины, — сказал Бьёрн, проходя мимо, — должны смотреть под ноги.
— Это грубый подход к красоте.
— Рабочий.
— Ты всё портишь практичностью.
— Нет.
— Вот именно об этом я и говорю.
Рагнар перенёс часть трав в маленькую пристройку у задней стены, чтобы не бегать по ночам в лекарский дом. Сначала он утверждал, что это временно. Потом появились полки. Потом отдельный стол. Потом лампа, которую он «случайно» оставил там навсегда. Теперь пристройку все называли малым травником, хотя Рагнар всё ещё делал вид, что это не отдельная часть дома, а просто удобство.
Гуннар велел сделать широкую лавку у печи. Я долго думала, что это просто лавка. Большая, крепкая, удобная. Пока однажды вечером не увидела, как все мы на ней помещаемся: Ральф с деревянной дощечкой для письма, Ханнер с ногами на краю, Бьёрн у самого угла, Гуннар с картами на коленях, Рагнар с чашкой отвара и я — в середине, под тёплым пледом. Тогда я поняла: Гуннар строил не лавку, а место, где никто не остаётся за краем.
В тот утренний день я вышла на крыльцо первой. Ральф уже носился по двору. За пять лет он вытянулся почти до плеча Бьёрна, и каждый раз, когда я видела его рядом с тем самым маленьким серым волчонком из моей памяти, у меня внутри что-то болезненно и нежно сжималось. Детское в нём ещё оставалось. В резкой улыбке. В привычке врываться в дом без стука, хотя он уже прекрасно знал, что стучать надо, и каждый раз потом виновато бурчал: «Я забыл, но почти постучал». В том, как он всё ещё приносил мне найденные «сокровища»: красивый камень, сломанную стрелу, перо, смешную ветку, похожую на кривую лапу, кусок синей ткани, который «точно пригодится», хотя он был размером с мой палец.
Но он уже не был малышом. Он становился юношей. И это пугало меня почти так же сильно, как когда он был маленьким. Я боялась любить его слишком сильно, потому что любовь к ребёнку казалась дверью обратно в боль. Теперь я боялась отпускать его дальше от себя. Боялась его первых собственных решений, первых ран, первых тайн. Боялась того дня, когда он перестанет засыпать у печи рядом со мной и начнёт уходить туда, куда я уже не смогу пойти следом.
Материнство, как оказалось, не становилось спокойнее от того, что ребёнок растёт. Оно просто меняло форму страха.
— Мам! — крикнул он от ворот. — Ты видела? У южной стены земля показалась!