Страница 134 из 145
Глава 40. Дом
Геля
После обряда ничего не стало простым. Я почти смеялась, когда поняла это на третий день. Смеялась не вслух — внутри. Тихо, устало, с каким-то странным облегчением. Потому что, наверное, только я могла в глубине души надеяться, что после древней клятвы, света серебряной пластины, волчьего хора за домами и Ральфова осторожного, почти невозможного «мама» мир наконец начнёт вести себя прилично.
Мир не собирался этого делать. Он, кажется, вообще не понимал, что после таких событий должен хотя бы немного постоять спокойно, дать людям выдохнуть, привыкнуть к новому слову «семья», к четырём шнурам сцепки, к тому, что я больше не просто чужая женщина под защитой альфы, не гостья у лекаря, не причина споров, а человек, который сам произнёс клятву и был услышан.
Нет. Мир тут же продолжил быть миром. Сложным, шумным и упрямым.
Хрод потребовал ещё два совета, чтобы «уточнить последствия». Именно так он и сказал, по словам Ханнера, который пересказывал всё так выразительно, будто сам был не участником, а главным актёром трагикомедии о мужчинах и их страхе перед живыми женщинами.
— «Уточнить последствия», — передразнил он, усевшись на лавку в доме Рагнара и вытянув ноги к огню. — Я тоже предложил уточнить кое-что. Например, сколько советов нужно старикам, чтобы понять простую мысль: если женщина сказала «да», это значит «да», а не «давайте спросим ещё десять мужчин, как они себя чувствуют».
Рагнар, который в это время перебирал травы, устало сказал:
— Ты не так выразился.
— Я выразился гораздо мягче.
Гуннар, стоявший у окна, бросил на него взгляд.
— Ты сказал, что если Хрод ещё раз потребует уточнения, ты уточнишь ему дорогу до сугроба.
— Видите? Очень мягко. Я даже не сказал, какого именно сугроба.
Илва, появившаяся позже с корзиной шерстяных вещей, выслушала очередные вести о совете и сказала, что если мужчины будут уточнять последствия дольше, чем строить полки в новом доме, она лично уточнит им по голове.
Ханнер немедленно предложил оформить это как официальный женский закон.
— «О праве женщины уточнять мужчине по голове в случае затяжной глупости», — сказал он с воодушевлением. — Я готов быть писцом. У меня красивый почерк, если меня сильно напугать.
Рагнар устало попросил хотя бы неделю без новых законов. Бьёрн молча принёс доски для полок. И этим, пожалуй, выразил самое разумное отношение ко всем спорам.
Гуннар решал вопрос дома, в котором нам предстоит жить. И вот здесь началось самое сложное. Оказалось, древняя сцепка, произнесённая на рассвете среди камней, света и свидетелей, была только началом. После неё следовали совсем не древние и не величественные вопросы: где спать, где хранить вещи, кто имеет право входить, где будет место Ральфа, где поставить стол, какую дверь чинить первой, нужен ли ночной обход под окнами и почему центральный дом Гуннара, при всей своей крепости, мне не подходит.
— Центральный дом слишком большой, — сказала я.
Мы стояли в зале дома Гуннара. Того самого, куда меня впервые привели после леса. Тогда этот дом казался мне местом власти, почти суда. Высокие стены, широкое крыльцо, тяжёлые лавки, столы, карты, оружие, меха, запах дыма и мужских решений. Я помнила, как сидела здесь в первый раз и пыталась не смотреть слишком долго ни на что, потому что каждый предмет казался частью силы, которой я не понимала.
Теперь этот дом всё ещё был местом власти. Но уже не чужим. Я больше не чувствовала себя в нём пленницей. И всё же не могла представить, что именно здесь просыпаюсь каждое утро, завязываю пояс, пью отвар, слушаю сонное ворчание Ральфа, учусь жить после всего.
Слишком много людей проходило через этот дом. Слишком много решений принималось за этими стенами. Слишком много шагов, голосов, стуков.
Гуннар посмотрел на меня внимательно.
— Большой дом удобен.
— Для совета, людей, приказов и тех, кто хочет к тебе вечно стучать.
— Ко мне не все стучат.
— Ко мне будут.
Ханнер, сидевший на лавке у стены, поднял руку.
— Я буду. Причём иногда просто от скуки.
— Вот, — сказала я.
Гуннар перевёл на брата тяжёлый взгляд.
— Ты не помогаешь.
— Я часть семьи. Я создаю трудности, чтобы вы крепли.
— Ты создаёшь трудности потому, что не умеешь молчать, — сказал Бьёрн.
Ханнер повернулся к нему.
— Я умею. Просто не использую этот дар легкомысленно.
Рагнар, рассматривавший стены с практическим интересом, сказал:
— Ей нужен не центральный дом. Слишком много проходящих людей. Слишком много власти в каждой стене.
Он сказал это спокойно, но я почувствовала благодарность почти физически. Иногда Рагнар формулировал то, что я сама ещё не успела назвать.
Слишком много власти в каждой стене – да, именно так.
Я могла любить Гуннара. Могла принять его клятву. Могла верить, что он будет останавливать власть у границы моего слова. Но жить каждый день внутри дома, где эта власть дышит из брёвен, из лавок, из карт на столе, — это было бы слишком для меня.
Бьёрн кивнул.
— Дом у внутренней стены.
Гуннар повернулся к нему.
— Там старый охотничий.
— Крепкий, — ответил Бьёрн. — Два выхода. Вид на двор. Не у ворот. Не у совета.
Я повернулась к нему.
— Ты уже смотрел?
— Да.
— Когда?
— До обряда.
Ханнер присвистнул.
— Вот это вера. Я до обряда боялся дышать слишком уверенно, а он уже дом выбрал.
— Я не выбирал, — сказал Бьёрн. — Проверял.
— Конечно. А доски сами к нему пришли.
Бьёрн посмотрел на него так, будто всерьёз задумался, не использовать ли одну из досок по менее мирному назначению.
Я вдруг почувствовала такое тепло, что пришлось отвернуться к окну.
Дом. Мы обсуждали дом. Не символически как мечту и не как слово, которое говорят, когда хотят сделать боль меньше.
Настоящий дом где есть двери, окна. Где не будет слишком много людей. Где Ральф сможет спать, не боясь, что его прогонят обратно в «правильное» место, а меня будет комната, если захочется тишины, в которую у каждого мужчины не будет права входить просто потому, что теперь он «муж».
Это, кстати, я сказала вслух. Не сразу поняла, что сказала. Фраза вышла сама — тихая, но твёрдая:
— И у каждого из вас не будет права входить просто потому, что теперь вы мои мужья.