Страница 135 из 145
Все четверо замолчали. Тишина длилась недолго, но я успела почувствовать, как внутри поднялась старая тревога: слишком резко, слишком много потребовала, сейчас кто-то обидится, сейчас начнут объяснять, что я всё поняла неправильно.
Гуннар первым кивнул.
— Твоя комната — будет твоя всегда.
Бьёрн сказал:
— Дверь крепкая.
Ханнер тут же добавил:
— Щеколду чиню я. Это уже традиция.
Рагнар посмотрел на меня внимательнее и сказал:
— И окно не на север. Тебе от северного ветра снятся плохие сны.
Я смотрела на них и думала: вот она настоящая клятва. Не в красивых словах. Не в серебряной пластине. Не в волчьем хоре. А в окне не на север.
Дом у внутренней стены оказался действительно крепким. Старый охотничий дом стоял между лекарским двором и внутренним рядом жилых домов, ближе к тихой стороне общины. От него до дома Рагнара было всего несколько минут по боковой тропе. До центрального дома Гуннара — через двор, но не слишком близко. До женского дома — мимо колодца и навеса. Он не бросался в глаза. Не был самым большим и самым богатым. Когда я увидела его впервые, мне почему-то стало легче дышать.
Низкая крыша, крепкие стены, небольшое крыльцо, которое ещё нужно было чинить, два окна на переднюю сторону и одно сбоку, смотрящее на сосны. У задней стены — узкая тропа, почти заметённая снегом. Бьёрн сразу показал, где она выходит к внутреннему ряду домов. Ханнер тут же сообщил, что тропу надо чистить, потому что «романтические побеги через сугробы — это красиво только в песнях».
Я прошла по дому в первый раз медленно осматривая каждый уголок. Пустая общая комната, в которой широкая печь. Две маленькие боковые комнаты. Одна побольше — с окном на двор. Другая — тише, с окном на сосны. Чердак. Задняя дверь к узкой тропе. Полы скрипели. В углах лежала старая пыль. На одной стене темнел след от когда-то висевшей полки. У печи пахло холодной золой и старым дымом. В воздухе стоял запах закрытого дома — немного сырой, деревянный, забытый.
Я остановилась посреди комнаты.
— Здесь пахнет пылью.
Ханнер торжественно приложил руку к груди.
— Пыль уйдёт. Я останусь.
— Это угроза? — спросил Рагнар.
— Это семейная клятва второго уровня.
— Такой нет, — сказал Бьёрн.
— Пока нет. Не мешай развитию права.
Бьёрн уже проверял заднюю дверь. Он открыл её, закрыл, снова открыл, проверил петли, провёл ладонью по косяку, потом выглянул наружу так, будто ожидал увидеть там не снежную тропу, а спрятавшегося врага.
Гуннар стоял у печи и смотрел на помещение так, будто видел не стены, а будущие трудности: кто будет приходить, где поставить охрану, как сделать так, чтобы дом не превратился в новую клетку под видом заботы.
Я подошла к нему.
— Не надо охраны у двери каждую ночь.
Он напрягся. Совсем немного, но я уже увидела.
— После Сольвей…
— Не у двери, — сказала я. — Дальше. Так, чтобы я не слышала шаги.
Гуннар посмотрел на меня. В его глазах на миг мелькнул тот самый страх, о котором он говорил до обряда: страх однажды решить за меня, как лучше защитить. Но он удержал его и кивнул.
— Хорошо.
Раньше он, возможно, объяснял бы. Говорил бы о безопасности, о ночных дозорах, о том, что угроза всё ещё не исчезла, о Сольвей, Эйрике, Хроде, о следах, которые слишком легко теряются на снегу. Теперь слышал. И это было важнее любой самой надёжной охраны.
Переезд занял два дня. Хотя «переезд» был громким словом для женщины, у которой из личного были платье, лента, мешочек с камнями, деревянный заяц, пара свёртков с одеждой и тряпичная игрушка Ральфа, которую он торжественно объявил «первой вещью дома».
— Почему она первая? — спросил Ханнер, рассматривая потрёпанную игрушку с таким уважением, будто перед ним был древний артефакт.
Ральф прижал игрушку лапами.
— Потому что она раньше жила у Гели.
— Весомый довод.
— И потому что я сказал.
— Ещё более весомый. Вижу, у нас растёт будущий правовед.
Зато мужчины тащили всё остальное. Бьёрн принёс дрова, доски, тяжёлый сундук и почему-то огромную лавку, которую никто не просил. Лавка была массивная, грубая, крепкая настолько, что на ней, наверное, можно было переждать нападение медведя.
— Она крепкая, — объяснил Бьёрн.
— Для чего? — спросила я.
— Для всех.
Ханнер посмотрел на лавку.
— Он имеет в виду, что однажды мы будем сидеть на ней и терпеть семейный разговор. Я уже боюсь.
— Ты будешь стоять, — сказал Бьёрн.
— Жестокость в чистом виде.
Рагнар принёс травы, чистое бельё, несколько банок с мазями «на всякий случай» и маленькую лампу. Лампа была простая, с ровным стеклом, небольшой ручкой и устойчивым основанием.
— Чтобы ночью не вставать в темноте, — сказал он.
Я взяла лампу осторожно. В прежней жизни темнота в комнате часто означала, что нужно не шуметь, не будить, не мешать, не искать лишнего. Здесь Рагнар дал мне не просто вещь. Он дал возможность видеть, если проснусь. Не ждать, пока страх сам нарисует стены вокруг.
— Спасибо.
Он только кивнул.
Гуннар не принёс вещи. Он привёл плотника. Плотник был невысокий, седой, с внимательными руками и привычкой щуриться на стены так, будто они могли сами признаться в своих недостатках. Гуннар молча показал ему, где нужно расширить внутреннюю комнату, чтобы у Ральфа был угол рядом, но не в проходе.
— Здесь, — сказал он. — Низкая лежанка. Тёплая. Чтобы не тянуло от пола.
Ральф услышал этот разговор. До этого он бегал между комнатами и делал вид, что проверяет, нет ли под лавками чудовищ. На словах «у Ральфа был угол» он резко замер, потом бросился к Гуннару и прыгнул ему на грудь с такой силой, что альфа едва заметно качнулся.
— У меня будет место?
Гуннар поймал его привычно, одной рукой.
— Будет.
— У мамы в доме?
Комната замерла. Не вся, а только та её часть, где жили незажившие раны. Гуннар посмотрел на меня, не спрашивая разрешения за сына, а скорее проверяя, не ранит ли слово.
Я почувствовала лёгкий укол. Это уже не было остриём ножа на открытом сердце. Это был шрам чувствительный, но заживающий.
Мама.
Это слово всё ещё открывало во мне дверь, за которой стоял белый коридор, маленькая ладонь, боль, которую нельзя исцелить. Но рядом теперь был Ральф, серый, тёплый, настоящий, смотрящий на меня так, будто я не заменяю прошлое, а становлюсь частью его будущего.
Я вдохнула.
— В нашем доме, — сказала я.