Страница 116 из 145
Я стояла у двери, прижимая одеяло к груди. Старая привычка тут же толкнула меня внутрь: войди, останови, скажи что-то мягкое, улыбнись, объясни, что всё хорошо, чтобы они перестали спорить. Чужая напряжённость снова потянулась ко мне как верёвка.
Но Илва положила ладонь мне на локоть. Легкое касание, которое не удерживает. Только напоминает, что можно не бросаться в чужой огонь.
— Они должны сказать это без тебя, — прошептала она.
— Что именно?
— То, что иначе сказали бы через тебя.
Я посмотрела на неё и не сразу поняла. А когда до меня дошло осознание, то от этого внутри стало и больно, и легче одновременно. Если я войду сейчас, они начнут выбирать слова для меня. Нет, не соврут, но смягчат и спрячут углы. Оставят часть боли себе, часть вежливо обойдут, часть превратят в шутку Ханнера или короткий приказ Гуннара. А им нужно было сказать это не мне, а друг другу.
Внутри стало тихо на миг. Потом Гуннар сказал:
— Ты не единственный, кто чувствует её страх.
Бьёрн ответил резко:
— Но я тот, кто чувствует, когда он близко.
— И думаешь, это даёт тебе право решать быстрее остальных?
— Думаю, это даёт мне обязанность двигаться.
Голос Бьёрна был низким, глухим, как будто каждое слово приходилось вытаскивать через сжатые зубы.
— Даже если твоя смерть добьёт её? — спросил Рагнар.
Наступила тишина. Такая не обычная и не бытовая. Не та, что возникает, когда разговор просто закончился. Такая тишина появляется, когда кто-то наконец произнёс слово, которого все избегали.
Я прижала одеяло к груди сильнее. Эти слова ударили и в меня тоже. Я не хотела думать об этом. Не хотела представлять Бьёрна на снегу у северной границы, кровь на нем, которая уже не просто «скользящий удар», Гуннара с каменным лицом, Ханнера без улыбки, Рагнара, который ничего не может исправить.
Не хотела признавать, что да — добило бы. Не так, как смерть сына. Но потерять того, кто уже стал важен, ещё до того, как я успела назвать это вслух…
Я закрыла глаза. Ханнер сказал уже без шутки:
— Вот. Наконец кто-то произнёс хоть кто-то.
Бьёрн ничего не отвечал. Гуннар заговорил тише:
— Я понимаю, что зверь рвётся. Я понимаю, что связь тянет. Но если ты будешь бросаться на каждую угрозу так, будто твоё тело ничего не значит, ты не защитишь её. Ты заставишь её снова терять.
Я почувствовала, как внутри что-то болезненно дрогнуло. Это было именно то, чего я боялась, но не могла произнести. Защита, которая может стать новой потерей. Любовь, которая кидается под нож так быстро, что оставляет после себя только вину. Я не хотела, чтобы кто-то умирал за меня. Не хотела снова стоять перед фактом чужой смерти и слышать, как внутри поднимается знакомое: это из-за меня.
Бьёрн наконец сказал:
— Я не умею иначе.
В его голосе не было оправдания. Только голая, грубая и тяжёлая правда. Он действительно не умел.
Возможно, всю жизнь его учили быть стеной, щитом, клинком. Учили идти первым, принимать удар, не жаловаться, не ждать, не говорить о страхе. И теперь ему предлагали что-то невозможное: защищать, оставаясь живым; чувствовать связь, не бросаясь в неё как в бой; признать, что его тело тоже имеет значение для того, кого он хочет уберечь.
Рагнар ответил:
— Учись.
Ханнер добавил:
— Добро пожаловать. Мы все сейчас занимаемся вещами, которые не умеем.
Внутри снова стало тихо настолько что мы услышали как Гуннар выдохнул.
— Я не могу командовать тобой в этом как альфа.
— Можешь, — сказал Бьёрн.
— Нет. Как альфа — могу. Как мужчина рядом с ней — не имею права. Поэтому говорю не приказом. Договором. Мы не делаем из своей ревности, страха или боли её новую клетку.
Я замерла. Эти слова не просто прозвучали в пространстве. Они легли во мне куда-то глубоко потрясением, что они не делают меня виноватой, не требуют, чтобы я сейчас вошла и всех примирила и не перекладывают на меня мужскую боль.
Они держат её сами. У них получается плохо, грубо и с трудом. Но держат как могут.
Бьёрн сказал:
— Если угроза рядом, я пойду.
Гуннар ответил:
— Пойдёшь не один.
— Если времени не будет?
— Тогда вернёшься живым.
— Это не всегда выбирают.
— Для неё — выберешь.
И снова тишина. Я почти видела Бьёрна за дверью: сидящего на лавке, хмурого, с перевязанным плечом, с пальцами, сжатыми так, будто ему проще было бы спорить с ударом, чем с этими словами.
Потом Бьёрн очень тихо сказал:
— Попробую.
Ханнер фыркнул.
— У волков, оказывается, брачные клятвы начинаются со слова «попробую». Романтика севера.
— А ты? — спросил Рагнар.
Ханнер замолчал. Я даже через дверь почувствовала, как разговор повернулся.
— Что я? — спросил он слишком легко.
— Что будешь держать ты?
Молчание Ханнера длилось дольше обычного. Это было редкое, непривычное молчание: не пауза перед шуткой, не подготовка к красивой фразе, не игра. Он действительно искал ответ. Или решался сказать ли его без защиты.
— Я не буду делать вид, что мне легко смотреть, как она тянется к кому-то другому, — сказал он наконец.
Я затаила дыхание. Слова попали в меня горячей волной. Не потому, что я не знала этого. Я видела ревность в его глазах после травника. Видела, как он вдохнул, улыбнулся и удержал её внутри себя. Но одно дело — заметить. Другое — услышать, как он сам произносит это вслух.
— Но? — спросил Гуннар.
— Но это моя проблема. Не её вина.
Рагнар тихо сказал:
— Хорошо.
— Не радуйся так, будто я сдал экзамен.
— Ты почти взрослый. Это трогательно.
— Я передумал. Лучше пусть Бьёрн истекает кровью, чем вы все будете обсуждать мою зрелость.
Я не выдержала и тихо рассмеялась. Совсем тихо, почти без звука. Но, конечно, за дверью сразу стало тихо.
Илва посмотрела на меня укоризненно, но уже поздно.
— Что? — прошептала я.
— Подслушивать надо либо до конца, либо незаметно.
— Я старалась.
— Плохо.
Дверь открылась. На пороге стоял Ханнер. Он оглядел меня, одеяло в моих руках, Илву рядом, моё лицо, на котором я уже не успевала спрятать смех и смущение.
— Подслушивала? — спросил он.
Я подняла подбородок.
— Почти всё.
Он посмотрел на Илву.
— Ты плохо влияешь.
— Я горжусь этим, — сказала Илва.
Ханнер приложил руку к груди.
— Заговор женщин и одеял. Я всегда подозревал.