Страница 117 из 145
За его спиной в комнате стало заметно движение. Гуннар встал из-за стола, но не сделал ко мне ни шага. Бьёрн сидел на лавке, хмурый, с перевязанным плечом, и выглядел так, будто предпочёл бы сразиться с тремя восточными лазутчиками, чем быть пойманным на честном разговоре. Рагнар смотрел на меня внимательно, но без тревоги.
Я вошла в дом. Положила одеяла на лавку. Тепло от печи сразу коснулось лица. В комнате пахло травами, шерстью, дымом, снегом на чужих плащах и чем-то ещё — неловкой честностью, наверное.
— Я рада, что вы говорили без меня, — сказала я.
Ханнер моргнул.
— Это новый для меня вид женской реакции. Обычно за подслушивание ругают.
— Я не про подслушивание.
— Жаль. Я уже приготовил защитную речь.
— Я про то, что вы не заставили меня быть судьёй между вами.
Гуннар кивнул.
— Не должны.
— Знаю. Но знание и жизнь — разные вещи.
Я подошла к печи, где Ральф сонно поднял голову, и села рядом. Он тут же перебрался ближе, положил морду мне на колено и посмотрел на мужчин так, будто тоже всё слышал и теперь будет делать выводы. Я провела рукой по его шерсти.
— Я не хочу быть причиной вашей боли.
Бьёрн сразу сказал:
— Ты не причина.
Так быстро, что я подняла на него глаза. Он сидел прямо, плечо перевязано, лицо суровое, но голос не оставлял места сомнению.
Ханнер добавил:
— Мы сами прекрасно справлялись с болью и до тебя. Просто теперь она стала интереснее.
Рагнар бросил в него тряпкой. Ханнер поймал её на лету.
— Нападение на раненую душу.
— На шумную, — уточнил Рагнар.
— Раненая душа часто шумит. Это медицинский факт.
— Нет.
— Ты просто плохо изучал мою душу.
— Я берегу себя.
Я улыбнулась слегка приподняв уголки губ, такой скромной улыбкой. Уже без того болезненного комка в горле, который появлялся всякий раз, когда чужая боль пыталась стать моей обязанностью.
Гуннар долго смотрел на меня, потом сказал:
— Мы не обещаем, что не будем ревновать. Это было бы ложью.
Я кивнула.
— Я знаю.
И правда знала. Я видела ревность. Чувствовала её. В Ханнере — острую, быструю, почти искрящуюся, но удержанную улыбкой и честностью. В Гуннаре — тяжёлую, глубокую, связанную с властью, желанием и страхом однажды решить за меня «ради защиты». В Бьёрне — тёмную, звериную, не сказанную словами, но сдерживаемую так же, как он сдерживал свою силу. В Рагнаре — тихую, если она была, спрятанную так глубоко под терпением, что я могла только догадываться.
Они не были идеальными. И это почему-то успокаивало. Идеальная любовь пугала бы больше. Слишком гладкая, слишком красивая, слишком похожая на обещание, которое однажды разобьётся и окажется обычным требованием.
А эта любовь была живая. Да неловкая. Иногда ревнивая или усталая. Спорящая за закрытой дверью. Учащаяся чему-то новому.
— Но обещаем, — сказал Гуннар, — что не будем делать из ревности приказ.
Рагнар кивнул.
— И диагноз.
Бьёрн — тоже.
— И повод решать за тебя.
Ханнер поднял руку:
— Обещаю страдать красиво, молча и по возможности в другом помещении.
— Ханнер, — сказал Рагнар.
— Что? Я стараюсь.
— Молча, — напомнил Бьёрн.
— Я сказал «по возможности». Возможность была краткой.
Ральф фыркнул мне в колени. Я вдруг почувствовала, как по щекам поднимается тепло не от смущения, а от чего-то гораздо более глубокого.
Меня не просили выбрать немедленно. Не просили успокоить и не требовали отвечать за мужские чувства. Не ставили перед выбором: будь благодарной за любовь или виноватой за боль.
Мне впервые показывали не идеальную любовь.
Здесь не было ничего идеального. Они спорили. Злились. Ревновали. Ошибались. Говорили резко. Иногда слишком быстро говорили «нет», как Гуннар в центральном доме. Иногда пытались уйти на дозор с раной, как Бьёрн. Иногда прятались за шутками, как Ханнер. Иногда так сильно боялись навредить, что отступали слишком далеко, как Рагнар.
Но они возвращались к главному. Моё чувство — не их добыча. Мой выбор — не их награда. Их боль — не моя вина.
И, возможно, именно такой любви я однажды смогу поверить.
Не любви без ревности, без страха и без ран.
А любви, которая учится не разрушать.